ВЕРНОСТЬ - FIDELITY № 120 - 2009

JANUARY / ЯНВАРЬ

The Editorial Board is glad to inform our Readers that this issue of “FIDELITY” has articles in English, and Russian Languages.  

С удовлетворением сообщаем, что в этом номере журнала “ВЕРНОСТЬ” помещены статьи на английском и русском  языках.

Съ Рождествомъ Христовымъ!

ВЫСОКОПРЕОСВЯЩЕННЕЙШИМ  ВЛАДЫКАМ  РУССКОЙ ЦЕРКВИ,  ДУХОВЕНСТВУ,  МИРЯНАМ,  ВСЕМ ЧИТАТЕЛЯМ  И  ЖЕРТОВАТЕЛЯМ НА РОДИНЕ И В ЗАРУБЕЖНОЙ РУСИ, ОСНОВАТЕЛИ И  ПРАВЛЕНИЕ  "Общества Ревнителей Памяти Блаженнейшего Митрополита Антония" И  РЕДАКЦИЯ  “ВЕРНОСТЬ” С ДУХОВНОЙ РАДОСТЬЮ ВОЗВЕЩАЕТ:

«ХРИСТОС РАЖДАЕТСЯ, СЛАВИТЕ!»

 

Приветствуем Вас с Великим Праздником Рождества Христова, когда на все времена и для всех народов прозвучал голос радости с неба: "Слава в вышних Богу и на земле мир, в человеках благоволение" (Лк. 2,14)

В этот праздник наполняются радостью сердца всех христиан, потому, что на землю пришел с неба мир, которого жаждало человечество, родился Спаситель, "Начальник мира", и осветил тьму земли сиянием лица Своего, о чем молил древний пророк: "Боже! будь милостив к нам и благослови нас, освети нас лицем Твоим, дабы познали на земле путь Твой, во всех народах спасение Твое" (Пс. 66, 2-3)

Путь Христов, который люди получили возможность познать на земле, - это путь мира для спасения всех народов. Мир, как примирение с Богом и ближними, не только как возможность, но и способность обновления жизни в отношении внутреннего устроения человека и внешнего его поведения, Божий мир, как покой и благоденствие на всей земле.

Молим Господа Спасителя дабы в эти Святые Дни празднования Рождества Христова в наступающем 2009 Новом Году, дни проявления величайшей любви Бога к людям, был построен и укреплен мир и согласие между Преосвященными Владыками РПЦЗ, не пожелавшими быть с МП. Молим Бога,  дабы между ними было избежание холода в отношениях и, согреваясь теплотой любви сошедшего на землю Бога, наступил мир в отношениях друг к другу и согласие на объединение всех "осколков" в единую РПЦЗ, как к этому в прошлом призывал Блаженнейший Митрополит Антоний.

CONTENTS - ОГЛАВЛЕНИЕ

 

  1.  ВОСПОМИНАНИЕ. Ольга Корчагина.

  2.  HERITAGE FROM VLADIKA VITALY.  Protodeacon Herman Ivanov-Trinadtsati. Translated by Seraphim Larin

  3.  РОЖДЕСТВО  Александр Б.

  4.   НА ПУТЯХ К УНИИ С ВАТИКАНОМ?  Г.М. Солдатов

  5.  ЧАДАМ ХРИСТОВЫМ  Александр Б.  

  6.  THE CYPRIANITES AND THE POWER OF ANATHEMAS. Dr. Vladimir Moss

7 КРЕПОСТНОЕ ПРАВО. Вадим Виноградов

8.  ХРИСТОС ПРИШЕЛ СПАСТИ ГРЕШНИКОВ  П. Котлов-Бондаренко

9 WHAT IS THE LOCAL CHURCH? Dr. Vladimir Moss

10.  Я ПРИШЕЛ СПАСТИ ГРЕШНИКОВ.  П. Котлов-Бондаренко

11 ABOUT DEATH AFTER DEATH.  Seraphim Larin

12.  ПРОИСХОЖДЕНИЕ ЗАКОНА О ПРЕСТОЛОНАСЛЕДИИ В РОССИИ. Епископ Иоанн (Максимович)

13"ВЕЛИКИМ НАЦИЯМ НЕ ПРОЩАЮТ БЫЛОГО ВЕЛИЧИЯ" - Дмитрий Балашов

14ВОЗРАЖЕНИЕ НА ФРАЗОЧКУ: "ЛЮБОВЬ ЗЕМНАЯ - ЛЮБВИ НЕ ЗНАЕТ Вадим Виноградов

15. КРОШКУ-АНГЕЛА В СОЧЕЛЬНИК БОГ НА ЗЕМЛЮ ПОСЫЛАЛ. Ф.М.  Достоевский

16. LEST WE FORGET. Seraphim Larin

17. БИБЛИОГРАФИЯ. Константин Преображенский. «КГБ в Японии. Шпион, который любил Токио».

18. НА КУРГАНАХ. Рассказы Штабс-капитана Бабкина

19. ТЕМНАЯ ТУЧКА…  Александр Б.

20. “IA DRUGOMU OTDANA, I VO VEK EMU VERNA".

21.  ABOUT THE DANGERS OF SECTARIANISM IN ORTHODOXY COUNCIL OF THE RUSSIAN TRUE ORTHODOX CHURCH.   (For the guidance of Clergy and Laity). Translated by Seraphim Larin

22. С НОВЫМ ГОДОМ. Ольга Корчагина

23. СВЯТОСТЬ ЦЕРКВИ И МОСКОВСКАЯ ПАТРИАРХИЯ  Г.М. Солдатов

24. НАМ  СООБЩИЛИ WE  WERE  INFORMED

                                   * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * *

                                    ВОСПОМИНАНИЕ

                                                                Ольга Корчагина.

                                                        Вспоминаю я детские годы.

                                                        Как любили мы все Рождество!

                                                        Этот праздник такой был особый-

                                                        Невозможно забыть мне его!

                                                                 Тихо падал в саду снежок белый,

                                                                 А в камине трещит огонёк

                                                                 Как мы рады сегодня Cочельник-

                                                                 Дед Мороз скоро с ёлкой придёт!

                                                        В доме всё так красиво – уютно,

                                                        А из кухни так  ”вкусно” несёт!

                                                        Не до шалостей всем нам сегодня,

                                                        А то  “Дедушка” мимо пройдёт!

                                                                 Всей семьёй собираемся в церковь,

                                                       Хрустнул снег по дорожке  слегка.

                                                                 Вот звезда загорелась на небе-

                                                                 Возвестила Рожденье Христа!

                                                        А на ужин компот только с рисом.

                                                        Надо быстро ложиться в кровать.

                                                        Спать не хочется, в сердце волненье-

                                                        Невозможно всего передать.

                                                                 “Ну, а если “плохая “ была  я?

                                                                 И накажет меня  Дед Мороз?”

                                                                 Потихоньку глаза закрываю,

                                                                 Сон куда-то на крыльях унёс.

                                                        Открываю глаза. Уже утро!

                                                        Я стрелою  к гостинной лечу-

                                                        В потолок упирается ёлка!

                                                        Я от счастья вздохнуть не могу.

                                                                 А игрушки на ней, словно в сказке!

                                                                 Тут шары! И олень! И звезда!

                                                                 И хлопушек на ней столько много-

                                                                 Не могу отвести я глаза!

                                                    Как во сне слышу голос я брата,

                                                    Я на землю спускаюсь с небес.

                                                    Мошинально мешочек хватаю,

                                                    Столько счастья нельзя перечесть!

                                                             Я в себя приходить начинаю,

                                                             Замечаю следы на полу

                                                             И набросаны ветки от ёлки,

                                                             Что ведут к небольшому окну.

                                                    Дружно трое встаём перед  ёлкой,

                                                    Чтоб поздравить Младенца - Христа:

                                                    “Рождество Твоё, Христе Боже наш”

                                                    К небу звонко летят голоса!

                                                              Sydney, Australia.

* * *

HERITAGE  FROM  VLADIKA  VITALY

Protodeacon Herman Ivanov-Trinadtsati

Translated by Seraphim Larin

It’s already been two years since our dear Metropolitan Vitaly, our spiritual leader is not among us.

By taking him to His world, our Lord God saved him from witnessing the terrible scene of 17th May, 2007, although alas, not from the betrayal of his brother hierarchs, many of whom felt his prelate’s hands upon their heads.

Equally painful and distressing is the fact that among those that didn’t follow the betrayers, and ostensibly remained true to the First Hierarch – matters are far from ideal inasmuch as there have been no appropriate responses demanded by this grave situation.

There was a fear that with his death, it would be impossible to find a new Metropolitan. However, it turned out to be the opposite. There are too many pretenders, each one tearing and pulling at the reposed metropolitan’s chiton.

Metropolitan Vitaly was our Emblem, White Emblem.

White, not only in political characteristics but in all aspects of an ideological plan, which saw him following the decrees of his conscience that are bound with White… that which he taught us while he administered the Church, endeavouring to lead us along the narrow path of his predecessors, while “betrayal, cowardice and deceit” reigned all around him, and when he remained silent when some individuals began to administer the Church in his name, according to their whims.

Oh, how correct was of blessed memory Metropolitan Vitaly, when he openly declared to the gathered betrayers in October 2001 that there were no successors among them to the office of the Metropolitan! He left his pastoral letter to them with the following forthright and didactic words: “Being conscious of the depth of the sinful fall of some of the members of the Hierarch Council of our Church in their intensive, but not yet enunciated full desire for unity with the Moscow Patriarchate, I, with full responsibility before God, the Russian Orthodox people and before my conscience, consider it my hierarch’s duty to declare that the impending Hierarch  Council, which is to convene on the 23rd October 2001, cannot be called anything but a gathering of the irresponsible”.

Let us delve into the opening words: “… depth of the sinful fall..” A precise and significant analysis, and at the same time – prophetic…

Let us be reminded that these “irresponsibles” then, and for two years after, falsely hammered away that they were not pursuing any desire to unite with the MP, and that ostensibly all these notions were a product of disinformation. This is what they kept on avowing to the elderly Metropolitan Vitaly, surrounded by the schismatics… It’s little wonder that these hypocrites, having become amnesic Ivans, completely obliterated their official site on the internet in order to forget the past – as well as all their lying assurances – and begin a new unimpeded soviet-patriarchal life with a new, contemporary site.

They had to erase, extirpate from their personal and societal memories all that they have taught, they wrote, what they believed in – or at least  professed what they believed in – over many decades. And this doesn’t  apply only to the full acclimatization of sergianistic thesis and accommodating submission to them.

Let us remember how they avowed that they were submitting to the soviet patriarchate in the field of administration only, while continuing their unchanged attestation to immutable Orthodoxy, with a firm hope to cure the Patriarchate of its heretical ecumenism. And what do we see?!

It’s worth taking a look at the Geneva internet site, which primarily contains photographs glorifying Michael Donskov, to be perplexed but convinced that the triple anathematized (by metropolitan Vitaly) Donskov with his subordinate clergy, do not overlook any opportunity to betray and squander the Overseas’ Teachings and former stance in truth through co-celebrations of church services… like the recent co-celebration in Lyons with every type of new calendarists, rampant ecumenists and religious liberals.

It appears that the memory of their former Overseas stand is gone. But what is most revolting is to observe how our miracle-working Kursk-Iversk Icon, Guide of the White Immigrants, is continually exploited in all these acts of spiritual lawlessness. Can’t they themselves see the whole impropriety and blasphemy in this type of application of this Holy Icon, which illuminated the path of uncompromising stance and conscience of the Overseas Church for 80-odd years? What have they made it into…?!

However, memories are erased in other ways. Recently, there has been talk that the new administration of “sub-patriarchal Overseas Church” expects to sell the New Root Hermitage in Magopak. There are places and buildings, which carry deep-rooted historical memories of the Overseas Church. The New Root Hermitage  happens to be one of these locations. Apart from functioning for many years as the summer residence for our First Hierarchs and hosting a number of Hierarch  Councils, the Hermitage was the first home to the miracle-working Kursk icon upon its relocation to America. Now, the new masters intend to unceremoniously sell this halidom. To what end?... to extract cash!

There is also talk of selling the Synodal building itself. Just imagine the mountain of dollars they could get for this magnificent building, situated in the heart of Manhattan! Will those – whose path is not of the Church’s – shed tears over the demolished rubble? To demolish that which they have not created or acquired is of no consequence to these usurpers.

Consequently, what inheritance did metropolitan Vitaly leave us?

The inheritance is a spiritual one, in the broadest sense of the word, which any willing person can have recourse to.

The memory of this great Hierarch, the last of the estimable Metropolitans of our Church, shall remain for a long time. The memory of a person thanks to whom, those who had the privilege of communing with him, came into contact with the old Tsarist Russia.

Such a person no longer exists, but what remains is what he taught us with his words, with his conduct, with his “id”.

Memory of such a person will remain from generation to generation to all those who have access to, understanding of and cherish the path of the Overseas Church.

             * * *

"Прославим же, братие, явившегося Господа, возрадуемся о Рождестве Его! Этой радости ничто не отнимет от нас - ни бедность, ни обиды, ни труды деннощные: все это Он благословил, и возвеличил, и освятил Собою во граде Вифлеемском. Нам да будет отсюда научение, а Ему, возлюбившему нас, слава и держава, честь и поклонение со Отцем и Духом во веки. Аминь."

Митрополит Антоний

            * * *

                                            РОЖДЕСТВО                                                                                         

                                                        Александр Б.

                                                            Двадцать веков прошло на Земле

                                                            Под сенью Небесного Света

                                                            В радостях, в скорбях, в добре и во зле,

                                                            В войнах... Но всем нам при этом

                                                            Так хочется счастья, любви, понимания,

                                                            Жить в мире со всеми всегда и везде.

                                                            Так пусть же согреет слезой покаяния

                                                            Ваш путь сам Христос к Вифлеемской звезде!

                                                                                    Москва,  Россия

           * * *

НА ПУТЯХ  К  УНИИ  С  ВАТИКАНОМ?

    Г.М. Солдатов

Время от времени некоторые члены митрополитбюро допускают возможность посещения в скором будущем России римским папой. Движущей силой в этом возможном визите является Путин, без воли которого ничего в стране не происходит. Он был инициатором захвата Мосаковской Патриархией нашей РПЦЗ и привлечения на службу просоветскому государству новых заграничных кадров, лиц русского эмигрантского происхождения. По мановению его палочки дирижёра, кагебисты начали поход для захвата Зарубежной Руси, уверяя людей о своем якобы перерождении в национально настроенных людей. Объявив себя наследником и СССР и Царской России, путинское правительство занялось перевозом из-за границы останков героев Белой Армии, известных зарубежников, архивов, да и много другого, что попадало в их цепкие руки.

Захватив и переправив в РФ церковные архивы, лидеры МП, потеряв всякое чувство человеческой совести и чести, (если таковое вообще у них оставалось) после заключения унии с частью РПЦЗ стали вновь обвинять наших усопших Первосвятителей и членов Синода, стоявших на защите Истинного Православия.

На что они надеются, возводя всевозможные ложные обвинения? На то, что - после перевоза в Москву архивов из Сремских Карловцев и недавно из Ньюиоркского Синода РПЦЗ - никто из Зарубежной Руси не сможет их уличить в подлоге и подтасовке фактов. Однако расчет этот ошибочен: Бог поругаем, не бывает. В Зарубежной Руси многие документы или их копии сохранились, и обличения неокоммунистов и руководства  МП будут продолжаться. Найдутся небось защитники доброго имени верного зарубежного духовенства, а также боровшихся против безбожного коммунизма воинов Белых Армий, Русского Корпуса, РОА и казачьих формирований. 

Руководители МП часто делают заявления, противоположные канонам и православному учению. Нынешний «местоблюститель патриаршего престола», митрополит Кирилл Гундяев, даже договорился до того, что верующим допустимо молиться в неправославных местах поклонения. На самом же деле, для православного только православная церковь является местом молитвы, а не католические костелы, протестантские кирхи, мусульманские мечети или иудейские синагоги.

Согласно канонам Церкви,  за участие в молитве с еретиками или с неправославными, так же как за молитву в чужих местах поклонения, полагается церковное увещевание, наказание или даже отлучение от Церкви, а для духовных лиц - лишение сана.

Но подполковником КГБ Путиным и членами митрополитбюро МП церковные каноны не принимаются во внимание.

Можно предположить, что бывшие члены компартии и кагебисты вообще в Бога не верят и лишь притворяются, делая  вид, что молятся - как с православными верующими, так и с еретиками или нехристианами. Вероятно только для поднятия своего авторитета на Западе, они дошли даже до того, что употребляли перед нехристианами формулировку «ваш Бог и наш Бог». Поэтому им безразлично, например, смотреть как Святые Иконы Богородицы ставятся на пол! 

В общем, они ведут себя совсем не так, как полагается православным верующим, тем более духовным лицам. Они духовно чужды русскому народу, и потому их высказывания не могут приниматься всерьез.

Правительство Ельцина, а затем и Путина допустили в Россию организаторов масонских лож и других тайных антихристианских организаций.

Недавно Путин разрешил также открытие в РФ тайного общества католиков «Опус Деи» («Дело Божье»). В декабре 2007 года оно открыло свое представительство в Москве; планирует открыть тоже в Петербурге и других городах.

Православным верующим известно о целях иезуитов – возвеличивание римских пап и организация учебных заведений, в которых студенчество воспитывалось бы в желательном для Римской Церкви духе.

Русскому населению известно, что ничего из приходящего на родину с Запада не было для их душ полезно и не вело в Царство Божие: ни крестовые походы, ни протестантские и сектантские вероучения, ни социализм и коммунизм.

Теперь же, для нашего морального разложения, с Запада - под прикрытием «прав человека» - от русского народа требуют признания прав не только для сектантов, но и для сатанистов, мужеложников, лесбиянок. Требуют и признания однополых браков!

В то время как православные молились Господу, Богородице и Святым, иезуиты вводили в обязанность своих пасомых  ежедневные молитвы за «наместника Христа на земле» – римского папу.

Известно как иезуиты привлекали в католичество членов русских княжеских семейств как Волконских, Голицыных и других.

Многие подозревают, что когда митрополит Кирилл Гундяев заявил о том, что молиться можно в других местах поклонения, то он имел в виду католические храмы. Уже давно верующие подозревают его в том, что он является тайным католиком и находится в сговоре с папским престолом. Его цель - провести унию католиков с православными, в чем его поддерживает Путин.

Такое предположение весьма правдоподобно,так как он часто встречался с представителями Ватикана, а вербовщики "Опус Деи" имеют целью – привлечение в их сети не рядовых, а влиятельных лиц, руководящих политическими, религиозными и финансовыми делами. «Опус Деи» походит в своей  деятельности на тайную масонскую организацию стремящуюся, при малочисленности членов и строгой дисциплине, влиять на разные государства в отдельности и на весь мир в целом.

В течение более чем тысячелетия в католичестве было много рыцарских и прочих орденов, каждый  из которых имел определенную цель. В этом большое различие католичества с православием, которое не имело воинственных или политических орденов, лож и тайных организаций.

Для более успешного достижения своих целей «Опус  Деи» тайно организовала также ряд других подведомственных ему организаций. Прежде «Опус Деи" руководилось епархиальными епископами, но теперь её руководство принял на себя сам папа.

В течение столетий Ватикан запрещал католикам состоять в тайных и масонских организациях под страхом отлучения от церкви, но в 1983 году папа аннулировал канон запрещения (2335). В католических епархиях организовались ложи «Рыцарей Колумба», которые в своей деятельности  не отличаются от протестантских лож, проповедующих космополитизм.

Папа Бенедикт XVI стремится к усилению Европейского Союза под руководством Германии и под влиянием Ватикана. Он стремится к созданию нового Рейха,  – в котором Ватикан будет решать не только духовные, но и политические дела. Для достижения этой цели Ватикан опирается на духовных и мирских членов "Опус Деи", лиц никому не известных, так как членство в организации сохраняется в тайне.

Мы видели какую политическую роль сыграл Ватикан, когда он поддержал Германию в разгроме и разделении  Югославии. Он постыдно требовал  защиты исключительно католиков, не принимая во внимание массовые убийства православного населения.

Ввиду печального исторического прошлого православных отношений с Ватиканом, нарушавшего соглашения  и обещания при заключении уний,  невольно возникает вопрос: может ли православный человек серьезно  принимать на веру обещания римских пап? Как Ватикан, так и строители «Нового Порядка не имеют целью вести верующих к спасению их душ, но к организации на земли всемирного государства. По идее Ватикана – им будет руководить римский папа. А по идее демократов и неокоммунистов им будеи управлять некое меньшинство, при власти которого все религии будут объединены в одну.

Разве посылая Своих учеников на проповедь о Царстве Божьем, Иисус Христос поручал делать это тайно? Тайно, обманом действовал только враг Бога и людей диавол, цель которого мешать проповеди о Пришествии Спасителя и Царстве Божьем. Его цель - готовить царство антихриста,  которое может наступить только после полного духовного и морального разложения людей.

На пути к проведению этого разложения находится православие, против которого объединились в стремлении его разрушить как Ватикан, так и его мирские союзники. Поэтому возможно предположить, что руководство РФ и МП, являясь тайными агентами Ватикана или «нового мирового порядка», подготовляют то,  чего преследованиями, концлагерями, физическим уничтожением и созданием подконтрольной им Патриархии не смогли достигнуть правители СССР – уничтожения Христовой Церкви. Только этим можно объяснить согласие властей РФ и МП на допущение в страну разлагающих Церковь и народ различных антиправославных,  аморальных и антирусских   организаций.  

* * *

"Новая жизнь есть родившийся ныне в Вифлееме Господь наш Иисус Христос, как Он и говорил в последние дни Своей земной жизни: "Я есмь путь, и истина, и жизнь" (Иоан.14, 6).

В чем же, братие, новая жизнь? и почему она вожделенна для людей? Потому, что прежнею жизнью люди до Христа были недовольны, да и теперь бывают недовольны все, кто только отделяется от Христа; недовольны же они бывают потому, что земная жизнь не соответствует их желаниям. Они желают быть здоровыми и сытыми, а жизнь обременяет их болезнями и голодом; они желают богатства и высоких чинов, но их стережет бедность и безславие, а если и не впадают они в эти беды, то все-таки остаются недовольными тем, что имеют, и желают больших благ."

Митрополит Антоний

* * *

                                ЧАДАМ ХРИСТОВЫМ

                                                                                     Александр Б.

                                            Желаю вам любви и мира

                                            И христианской доброты!

                                            И пусть напасти злого мiра,

                                            Земная тщетность суеты

                                            Не посетят очаг домашний

                                            И не посеют рознь в сердцах!

                                            Каким бы ни был день вчерашний,

                                            Христовым словом на устах

                                            Врачуйте душу, призывая

                                            Святого Ангела помочь!

                                            Да будет узок путь ваш к Раю!

                                            Спаси вас, сохрани, Господь!

                                                                            Москва,  Россия

* * *

THE  CYPRIANITES  AND  THE  POWER  OF  ANATHEMAS

Vladimir Moss.

It has always seemed a strange coincidence that the “Ecclesiological Antitheses” of Metropolitan Cyprian of Orope and Fili should have appeared in 1984, only one year after ROCOR anathematized ecumenism and the ecumenists. Although they never admitted it publicly, this first formulation of the Cyprianites’ distinctively new ecclesiology appeared to be an attempted “antithesis” to the “thesis” of ROCOR’s anathema of the year before. These oblique, non-explicit attempts to discredit the anathema have continued unremittingly to the present day. The most recent example comes from the pen of Archbishop Chrysostomos of Etna.[1] However, there are signs that the gloves are coming off and it is now considered expedient to attack the anathema openly. We see a clear example of this in a recent interview given by Bishop Ambrose of Methone.[2] An examination of these two assaults will reveal that the Cyprianites do not only question the validity of certain anathemas, but appear to be casting doubt on the very ability of hierarchs to bind and to loose, to exercise their God-given power of excommunication... 

Archbishop Chrysostomos writes: “Plato tells us that there were engraved at the Oracle of Apollo at Delphi two mottos in ancient Greek: ‘Meden agan’ (nothing in excess, or all things in moderation) and ‘Gnothi Seauton’ (know thyself). Applied to Christian doctrine, we are called to moderation in the application of the truths which we know as well as we know ourselves: we cannot be moderate without fidelity to that which defines us.

“One can see, quite easily, why our austere stand against the religious syncretism of ecumenism does not render us religious bigots, or sympathetic with those who, usurping the place of God, believe that they have the right to condemn ecumenists and ailing Orthodox (and us, in our witness of love) as heretics outside the Church. We are acting in perfect balance within the dual truths of confessional exactitude and pastoral love, as we should.”

A very strange statement that begins with two quotations from a pagan oracle, continues by stating that we must be “moderate” in the application of the truth of Christian doctrine, and ends by saying that those who anathematize the ecumenist heretics are usurping the power of God!

The Apostle Paul firmly rebuked and then exorcised the girl possessed by a pythonic spirit, although she was speaking the truth (Acts 16). And the Lord forbade the demons to acknowledge His Divinity, although that, too, was the truth. So why should we be more accommodating to the Delphic oracle? It is not enough to reply that even the Holy Apostles and Fathers sometimes quoted from pagan authors. It is one thing to quote from a pagan author, and another to quote directly from a demon!

In any case, the use that the archbishop makes of these gnomic utterances is far from Christian. “Nothing in excess” applies, perhaps, to ascetic practices, but it certainly does not apply to truth! When it comes to truth, we Christians are insatiable! We want the truth, the whole truth and nothing but the truth! There can be no “moderation in the application of truth” when “applied to Christian doctrine”. It is the ecumenists who want such moderation. Their heresy derives from indifference to truth. The fullness of Orthodoxy is “too much” for them; so “nothing in excess” would actually be a very appropriate banner for the ecumenical movement as a whole. No excessive condemnation of other religions, please… In fact, no condemnation at all would be preferable… Except, of course, the True Orthodox…

And of course there must be no sympathy for “those who, usurping the place of God, believe that they have the right to condemn ecumenists and ailing Orthodox”. So: no sympathy from Archbishop Chrysostomos for Metropolitan Philaret and the ROCOR Synod that condemned the ecumenists – they were undoubtedly “usurping the place of God”! Of course, Chrysostomos would deny that his words apply to Metropolitan Philaret, whom the Cyprianites continue to praise fulsomely while undermining and denigrating the main achievement of his life. But there can be no doubt about it: even before the anathema of 1983, Metropolitan Philaret condemned the Moscow Patriarchate as graceless, and after it he was perfectly consistent in his application of the anathema to all the ecumenists.

Let us now turn to the criticisms that Bishop Ambrose makes of the 1983 anathema. “Firstly, if you read the text of the anathema, its definition of the teaching of ecumenism is so extreme that almost no orthodox ecumenist, apart from Patriarch Athenagoras, could ever be put into the category of those who were preaching this new doctrine”.

Now the anathema is divided into several parts. The first is directed against “those who attack the Church of Christ by teaching that Christ’s Church is divided into so-called ‘branches’ which differ in doctrine and way of life”. In other words, the branch theory of the Church is anathematized. What is wrong or extreme about that? All the ecumenists confess the branch theory. So they are all under anathema.

The anathema continues: “or that the Church does not exist visibly, but will be formed in the future when all ‘branches’ or sects or denominations, and even religions will be united in one body.” Here a more extreme form of ecumenism is anathematised. Not all “Orthodox” ecumenists would fall under this part of the anathema, although many would – and not only Patriarch Athenagoras. So in the first part of the anathema a “moderate” form of ecumenism, the inter-Christian branch theory, is condemned, and in the second part a more extreme, inter-religious form is condemned.

The anathema continues: “and who do not distinguish the priesthood and mysteries of the Church from those of the heretics, but say that the baptism and eucharist of heretics is effectual for salvation”. This is simply a re-statement of Apostolic Canon 46, so it is not “extremism”, but straightforward church doctrine. In essence, it is a condemnation of the branch theory as applied to the sacraments. Of course, there is a question whether the Cyprianites themselves fall under this part of the anathema, because they do not distinguish the priesthood and mysteries of the Church from those of the heretics; for, while saying that the ecumenists are heretics, they still recognize that they have true sacraments…

The anathema continues: “therefore to those who knowingly have communion with these aforementioned heretics or advocate, disseminate, or defend their new heresy of Ecumenism under the pretext of brotherly love or the supposed unification of separated Christians, Anathema.” Here not only the ecumenists themselves, but also those who remain in conscious communion with them, are condemned. This applies perhaps most closely to the Patriarchate of Jerusalem, which, while often expressing reservations about ecumenism, nevertheless remains in communion with the ecumenists.

So we see that the range of application of the anathema is very broad, and applies to far more than the most extreme ecumenists such as Patriarch Athenagoras. In fact, a strict interpretation of the anathema would place the Cyprianites themselves under it, as well as those who accept their ecclesiology. Thus when ROCOR entered into communion with them in 1994 and officially accepted their ecclesiology, Bishop Gregory (Grabbe) pointed out that the Cyprianites “confess their own and by no means Orthodox teaching on the possibility of the grace-filled action of the Holy Spirit in churches that have clearly become heretical”. Moreover he declared: “In passing this Resolution on communion with the group of Metropolitan Cyprian, our Council has unfortunately also forgotten about the text of the Resolution accepted earlier under the presidency of Metropolitan Philaret, which anathematized the ecumenical heresy… In fact, by not looking into the matter seriously and forgetting about the anathematizing of the new calendarist ecumenists that was confirmed earlier (and perhaps not having decided to rescind this resolution), our Council, however terrible it may be to admit it, has fallen under its own anathema… Do we have to think that our Hierarchical Council has entered on the path of betraying the patristic traditions, or only that out of a misunderstanding it has allowed a mistake which it is not yet too late to correct at the November session in France?”[3]

That mistake was thankfully corrected some years later, and now, of those parts of the old ROCOR that have not entered into communion with the MP only the followers of Bishop Agathangel remain in the clutches of the Cyprianite ecclesiology (and not only of their ecclesiology – their apostolic succession also depends critically on the Cyprianites’ legitimacy). But Bishop Gregory’s main point remains: the Cyprianite ecclesiology is incompatible with Metropolitan Philaret’s anathema against ecumenism. So all Orthodox have to choose the one or the other, and cannot claim to be loyal to both.

Bishop Ambrose continues: “Secondly, the way that this anathema was approved, or rather not approved by the Russian Synod is altogether very peculiar. Having spoken to many bishops of the ROCOR, most of them claimed to have been unaware of the existence of this anathema until it was published, including the late Metropolitan Lavr, and this makes, at least, a curious impression.”

Metropolitan Lavr is, of course, not the most reliable witness that Bishop Ambrose could have cited! It has been reported that he died on the eve of the Sunday of the Triumph of Orthodoxy, just after ordering that this anathema should not be read in the service the next day. Surely a more reliable witness is Metropolitan Philaret himself, who sent a copy of the anathema to Fr. Anthony Gavalas of New York City, confirming that this was now official ROCOR doctrine. Nor did Metropolitan Vitaly deny its existence. In his Christmas Epistle of 1986/87 he commented on the anathema without at any time hinting that it may have been a forgery, and in 1998 his Synod reiterated it without changing its wording in any way. Why, if it was a forgery, did the ROCOR Synod never say so? The conclusion can only be: it was not a forgery, but some of the bishops did not like its clear implications…

“Thirdly,” continues Bishop Ambrose, “this anathema was actually written in Greek, and translated into English, then into Russian: this is evident from the syntax. Was it the work of the Russian bishops? No, we know where it originated… The monastery of Boston - namely Holy Transfiguration Monastery. This led to all the qualifications that were made by Metropolitan Vitaly and other ROCOR bishops when they said that the anathema refers only to the members of their own flock – “we are not anathematising anybody outside… It would thus be absurd to claim that the anathema was proclaimed with the aim of cutting all ecumenists off from the Church even if they did profess the extreme doctrines described in the text of the anathema.”

There is more than one non-sequitur in this extract. First, so what if the anathema was written by Holy Transfiguration Monastery? The important fact is that the Synod accepted the text and it became part of ROCOR’s official confession of faith. So what if the anathema were originally written in Greek? This would be relevant only if the official Russian or English versions are inaccurate in some way – which Bishop Ambrose does not claim.

Then, according to Bishop Ambrose, the fact that the anathema was originally written in Greek by HTM is the cause of the further supposed “qualifications” of the anathema by Metropolitan Vitaly and others. But this doesn’t follow. Any interpretation of the anathema – whether Metropolitan Vitaly’s or anybody else’s – is valid if, and only if, it can be shown to have a firm basis in the text of the anathema, and for no other reason. The fact that the anathema was originally written in Greek, or in HTM, is completely irrelevant. As it is, the interpretation that “it would be absurd to claim that the anathema was proclaimed with the aim of cutting all ecumenists off from the Church” cannot in any way be justified from the text, which is a perfectly general anathematization – i.e. exclusion from the Church – of all those who confess the branch theory. The attempt to interpret the anathema as applying only to members of ROCOR not only has no basis in the text but leads to absurd consequences. Thus if this interpretation were correct, an ecumenically-minded babushka in ROCOR would find herself under anathema while the Pope of Rome, the Archbishop of Canterbury, Patriarch Alexis of Moscow and Patriarch Bartholomew of Constantinople would all get off scot-free!

Immediately after this Bishop Ambrose moves to absolve Metropolitan Philaret of all criticism, saying that we should not confuse the “unclarities” in the anathema (which, as we have seen, do not exist) “with Metropolitan Philaret's uncompromising, confessional, and absolutely clear condemnation of the ecumenist heresy which he saw advancing around him, and which he expressed in his ‘open letters’”. In other words, the early Philaret – the Philaret of the Open Letters – was good, while the late Philaret – the Philaret of the Anathema against ecumenism – was, well, not exactly bad, but “unclear” – and we can blame this lack of clarity on bad advisors…

However, if we look at Metropolitan Philaret’s confessional stand from the Open Letters of the 1960s to the Anathema of 1983, we see a very clear and consistent path. The Open Letters warned the heads of the Local Churches that ecumenism was a heresy, that they were betraying the truth of Orthodoxy. However, nobody was anathematized, nor were all relations with these Churches broken at this time. However, when it became obvious that the Local Churches were not going to respond to his warning, the metropolitan moved his Synod to strengthen sanctions against them and in other ways to adopt a stricter position:

(i)                          In 1967 he led the ROCOR Synod of Bishops to reverse its 1964 ruling on the preservation of communion with the official Serbian Church. The decision was marked “Top Secret” and dated June 1. Early in 1970, he announced to the members of the ROCOR Synod that since the Serbian Patriarch German had chosen to serve as Chairman of the World Council of Churches, ROCOR should avoid joint prayer and service with him, while at the same time not making a major demonstration of the fact.[4]

(ii)                        In 1969-71 he led the ROCOR Synod into communion with the Greek Old Calendarists, accepting their confession of faith.

(iii)                      On March 31, 1970 he led the ROCOR Synod to condemn the MP’s decision to give communion to Roman Catholics as “contrary to the dogmatic teaching of Orthodoxy”, an act whereby the MP “itself becomes a partaker of their heresy.”[5]

(iv)                      In September, 1971 the ROCOR Sobor rejected the validity of the election of Moscow Patriarch Pimen, and decreed that all converts from Catholicism and Protestantism should now be received by baptism.

(v)                        In 1974, at the Third All-Emigration Council in Jordanville, Metropolitan Philaret moved for an official statement that the MP was graceless. According to the witness of a seminarian present at the Council, the majority of bishops and delegates would have supported such a motion. However, at the last minute the metropolitan was persuaded not to proceed with the motion on the grounds that it would have caused a schism.[6]

In the next few years, worried by the metropolitan’s steady increase of pressure for a final break with the whole of World Orthodoxy, the liberals in ROCOR under the leadership of Archbishop Anthony of Geneva fought back. However, the apostasy of World Orthodoxy could not be denied, and after the 1983 General Assembly of the World Council of Churches, meeting in Vancouver, Canada, reached new heights of anti-Christianity, the ROCOR Sobor, also meeting in Canada, anathematized ecumenism. This was the culmination and completely consistent climax of Metropolitan Philaret’s struggle, ever since he became metropolitan in 1964, to draw a firm line between Truth and falsehood, between the True Church and the false church – a line which the Cyprianites have tried to muddy ever since…

Bishop Ambrose continues with a direct attack on the anathemas against ecumenism launched by the Eastern Patriarchs in 1583, 1587 and 1593: “The 16th Century Synods anathematised the introduction of the new Papal Paschalion based on the New, Gregorian Calendar. They did not however specifically anathematise the peculiar hybrid used by the ‘Orthodox’ New-Calendarists who use the Julian Calendar for celebrating Pascha (in order to avoid the clear condemnations of those who change the Paschal calendar), but the New Calendar for the fixed feasts.”

This is sophistry. The seventh point of the 1583 Pan-Orthodox Council (which was attended by the plenipotentiary of the Russian Church) declares:     “That whosoever does not follow the customs of the Church as the Seven Holy Ecumenical Councils decreed, and the Menologion which they well decreed that we should follow, but in opposition to all this wishes to follow the new Paschalion and Menologion of the atheist astronomers of the Pope, and wishes to overturn and destroy the dogmas and customs of the Church which have been handed down by the Fathers, let him be anathema and outside the Church of Christ and the assembly of the faithful…” It is obvious that not only the Papal Paschalion, but also the Papal Menologion – that is, “the new calendar for the fixed feasts” – is under anathema.

If Bishop Ambrose wishes to argue that only the combination of both the Papal Paschalion and the Papal Menologion is under anathema, and that of these two innovations only the Papal Paschalion is really serious, he has to answer the question: why did they not say that? Why, on the contrary, do the Eastern Patriarchs give the clear impression that both innovations are equally anathematized? If only the Paschal Paschalion was a really serious innovation, why was it necessary for the Greek Old Calendarists to break away from the new calendarists, since the new calendarists still retained the Orthodox Paschalion? And why have so many Orthodox hierarchs understood the Patriarchs to have anathematized the new Menologion if in fact they meant something different?

Thus Archbishop Theophan of Poltava, Rector of the St. Petersburg Theological Academy, Tutor of the Royal Family and Deputy First-Hierarch of ROCOR writes: “Through the labours of this [1583] Council there appeared: a Conciliar tome, which denounced the wrongness and unacceptability for the Orthodox Church of the Roman calendar, and a canonical conciliar Decree – the Sigillion of November 20, 1583. In this Sigillion all three of the above-mentioned Patriarchs with their Synods called on the Orthodox firmly and unbendingly, even to the shedding of their blood, to hold the Orthodox Menaion and Julian Paschalion, threatening the transgressors of this with anathema, cutting them off from the Church of Christ and the gathering of the faithful…

“In the course of the following three centuries: the 17th, 18th and 19th, a whole series of Ecumenical Patriarchs decisively expressed themselves against the Gregorian calendar and, evaluating it in the spirit of the conciliar decree of Patriarch Jeremiah II, counselled the Orthodox to avoid it…

Question. Is the introduction of the new calendar important or of little importance?

Answer. Very important, especially in connection with the Paschalion, and it is an extreme disorder and ecclesiastical schism, which draws people away from communion and unity with the whole Church of Christ, deprives them of the grace of the Holy Spirit, shakes the dogma of the unity of the Church, and, like Arius, tears the seamless robe of Christ, that is, everywhere divides the Orthodox, depriving them of oneness of mind; breaks the bond with Ecclesiastical Holy Tradition and makes them fall under conciliar condemnation for despising Tradition…

 “Question. How must the Orthodox relate to the new calendarist schismatics, according to the canons?

Answer. They must have no communion in prayer with them, even before their conciliar condemnation…

Question. What punishment is fitting, according to the Church canons, for those who pray with the new calendarist schismatics?

Answer. The same condemnation with them…” [7]

Again, in a letter to Metropolitan Epiphanios of Cyprus dated September 20, 1975, Metropolitan Philaret wrote: “It is obvious to all that the calendar innovation caused a schism in the Greek Church in 1924, and the responsibility for the schism weighs exclusively on the innovators. This is the conclusion that will be reached by anyone studying the Patriarchal Tomoi (as that of 1583)…” Since the calendar schism of 1924 affected only the Menologion, and not the Paschalion, it is evident that Metropolitan Philaret, following the supposedly “extremist” Greek Old Calendarists and not the Cyprianites, regarded the 1583 Council as expelling the new calendarists from the Church…

Bishop Ambrose continues his attack on the Pan-Orthodox anathemas as follows:There is one last aspect to this matter that should be mentioned: all three Synods appear to be saying exactly the same thing. If one Synod had made a definitive and binding pronouncement, then why, after just a few years did another synod need to be called to make the same pronouncement? And why, a few years after that, yet a third? Also, the texts that have been preserved are in demotic Greek – very demotic Greek – and it is a very peculiar thing for an Ecumenical Patriarch to put out such an important encyclical in demotic Greek. Conceivably there was a text in church Greek which has been lost.”

This is really scraping the bottom of the barrel… Why are anathemas repeated? For the same reason that we repeat the same Gospel cycle every year, and the Beatitudes every Sunday: Because they are important!

As for the fact that the encyclical is written in demotic Greek, what possible bearing can this have on the validity of the thought contained in it? If, as Bishop Ambrose hints, following the founder of the new-calendarist schism, “Archbishop” Chrysostomos Papadopoulos, the text of the anathemas is a forgery by someone who wrote only demotic Greek, why was this not pointed out by anyone for over three hundred years? Why, even as late as 1919 (that is, five years before he changed the calendar), did Chrysostomos Papadopoulos himself declare that if he adopted the new calendar he would become a schismatic? The vital fact is that the Orthodox Church has accepted the thought expressed in the anathemas as corresponding to her own thought – and the Church has the mind of Christ. If new calendarist schismatics, or their old calendar fellow-travellers, choose to cast doubt on an event or fact that the Church has accepted for hundreds of years, this should not affect those who trust the Church more than their own or others’ fallen reasoning.

Bishop Ambrose continues, answering the question whether only the 1848 Epistle of the Eastern Patriarchs should be taken seriously with regard to the new calendar: “Yes certainly, but the others can also be taken seriously but with some reservations. They are not a decision of an ecumenical council where we have the original text and we know when it was done and why.” So according to Bishop Ambrose only anathemas issued by Ecumenical Councils, and of which we have the original text, can be accepted wholeheartedly. That rules out all Church Councils without exception since 787, the date of the Seventh Ecumenical Council, including: the 1054 Local Council that anathematized the Roman Catholics, the fourteenth-century Councils that anathematized the Barlaamites, the sixteenth-century Pan-Orthodox Councils, the 1918 Local Council that anathematized the Bolsheviks, the 1923 Local Council that anathematized the renovationists, the Catacomb Church Councils that anathematized sergianism, the decisions of the True Orthodox Church of Greece in 1935, 1950, 1974 and 1991 that declared the new calendarists to be graceless, the 1983 Local Council that anathematized ecumenism, its reiteration in 1998... It looks as if the all the most important decisions of the higher levels of the Orthodox Church for the last 1200 years must be placed under doubt if we are to accept the Cyprianite thesis.

Perhaps, Bishop Ambrose concedes, some of these decisions should be “taken seriously”: but only with “reservations” – reservations that enable him to escape those consequences that he finds personally unpalatable. Indeed, so resourceful are the Cyprianites in finding excuses for not really taking seriously the most important decisions of the Orthodox Church hierarchy that one begins suspect that they may have a problem with the concept of ecclesiastical anathematization in general. However, such a drastic conclusion is unnecessary: it is sufficient to point out that that the Cyprianites specifically attack only those anathemas – whether by Russian bishops or Greek bishops, whether in modern times or ancient times – that make their own “loving” attitude to the new calendarists and ecumenists impossible.

But the Cyprianite position does have important general consequences, especially when one remembers that they have rejected the right of any other Synod to judge them. Thus they regard themselves as belonging to the Church of Greece, and yet reject the claim not only of the Greek new calendarist hierarchy but also of the Greek Old Calendarist hierarchies to judge them. Perhaps they consider only ROCOR, which resurrected the Greek Old Calendarist hierarchy in 1969, to be their judges? No: they prefer to stand in judgement over ROCOR. Thus last year, having rejected all the (non-MP) Russian bishops who remained faithful to the confession of Metropolitan Philaret, they chose the one bishop who rejects that confession, Agathangel of Odessa, proclaimed him the only true ROCOR bishop, and then ordained further uncanonical bishops with him!

This disastrous invasion into the affairs of the Russian Church shows that the apparent modesty and caution of the Cyprianites when assessing the rights of Orthodox bishops to anathematize heretics, or simply summon other Orthodox bishops to judgement, is distinctly one-sided. If their “stablemates” in the Greek Old Calendarist hierarchy call them to judgement, they say: “That’s none of your business; you cannot judge us.” If, on the other hand, the opportunity presents itself for them to interfere into the affairs of the Russian Church, ascribing to themselves the powers that could only belong to the future All-Russian Sobor, they jump in with both feet…

It should be noted also that in May, 2008 the Agathangelite hierarchy, having steadfastly refused to condemn the MP or ROCOR-MP (and even praising Metropolitan Lavr as a holy hierarch), effectively declared all the True Orthodox Russian hierarchies – the Vitalyites, the Suzdalites and the Tikhonites – to be graceless schismatics. No murmur of protest has so far been heard from their Cyprianite “sister-church” – in spite of the Cyprianites’ refusal to accept decisions of this kind by any except Ecumenical Councils. So we must assume that the Cyprianite-Agathangelite coalition is now committed to the position that the MP and ROCOR-MP (the Lavrites) have grace, but that the True Orthodox Russians are outside the Church!…

So who now is “usurping the place of God”? Who now, in the exquisite phrase of Professor-Archbishop Chrysostomos, is failing to act “in perfect balance within the dual truths of confessional exactitude and pastoral love”? While we wait (and it may be a long wait) for an answer to this question, let us recall the words of the Lord about him who seeks to extract the mote from his brother’s eye while failing to see the beam in his own (Matthew 7.5)…

Finally, we conclude, contrary to the Cyprianites, that the power of a council of bishops to judge another bishop does not depend on its ecumenical status, nor on its locality, nor on the language in which it is spoken, but on the Orthodoxy of the bishops who compose it – and on that alone. For it is God Who judges bishops in the first place: He then inspires those bishops who are Orthodox to proclaim His judgements to the world. So the power of excommunication and anathema held by the hierarchs of the Church is not held independently of God’s judgement, but strictly in consequence of it and in obedience to it. That is why heretics are “pseudo-bishops” even before a synod of bishops has condemned them, as the 15th Canon of the First-and-Second Council of Constantinople declares – for God has already judged them. As St. Dionysius the Areopagite writes: “Insofar as the [hierarch] makes known the judgements of God, he has also the power of excommunication. Not indeed that the all-wise Divinity gives in to his every unthinking impulse, if I may so speak with all reverence. But the hierarch obeys the Spirit Who is the source of every rite and Who speaks by way of his words. He excommunicates those unworthy people whom God has already judged. It says: ‘Receive the Holy Spirit. If you forgive the sins of any, they are forgiven; if you retain the sins of any, they are retained.’ And to the one enlightened by the sacred revelation of the All-Holy Father it is said in Scripture: ‘Whatever you bind on earth shall be bound in heaven, and whatever you loose on earth shall be loosed in heaven.’ Thus [Peter] himself and all the hierarchs like him have had the judgement of the Father revealed to them, and, being themselves men who provide revelation and explanation, they have the task of admitting the friends of god and of keeping away the ungodly. That sacred acknowledgement of God came to him, as Scripture shows, not on his own, not from a flesh-and-blood revelation, but as something from the understanding and under the influence of the God Who initiated him into what he knew. Similarly, God’s hierarchs must use their powers of excommunication, as well as all their other hieratic powers, to the extent that they are moved by the Divinity which is the source of every rite. And everyone else must obey the hierarchs when they act as such, for they are inspired by God Himself. ‘He who rejects you,’ it says, ‘rejects Me’.”[8]

    June 17/30, 2008.

    St. Nectan of Hartland.

 


[1] “The Absolute Primacy of Orthodoxy and the Exclusivity of Christ”, June 21, 2008.

[2] http://sbn-nathanael.livejournal.com/, June 27, 2008.

[3] Bishop Gregory (Grabbe), “The Doubtful Orthodoxy of the Group of Metropolitan Cyprian”, in “Arkhierejskij Sobor RPTsZ 1994 goda: Istoria Prinyatia Russkoj Zarubezhnoj Tserkoviu Yereticheskoj Ekkleziologii Mitropolita Kipriana”, Sviataia Rus’, 2003; Vernost, 98, December, 2007.

[4] The metropolitan’s co-worker in this matter was Archbishop Averky, who on September 14/27, 1967 wrote to him: “With regard to the question of the Serbian Church, whose Patriarch German is a stooge of the communist Tito, as the Serbs themselves are convinced, calling him ‘the red patriarch’. We have heard this from many clergy and laity who have fled from Serbia. How can we recognize, and have communion in prayer with, ‘the red patriarch’, who maintains the closest friendly relations with red Moscow? Cannot our Hierarchical Council make erroneous decisions? Do we in the Orthodox Church have a doctrine about the infallibility of every Council of Bishops?”

[5] Archbishop Averky commented on this decision: “Now, even if some entertained some sort of doubts about how we should regard the contemporary Moscow Patriarchate, and whether we can consider it Orthodox after its intimate union with the enemies of God, the persecutors of the Faith and Christ’s Church, these doubts must now be completely dismissed: by the very fact that it has entered into liturgical communion with the Papists, it has fallen away from Orthodoxy and can no longer be considered Orthodox.” (Contemporary Life in the Light of the Word of God: Sermons and Speeches (1969-1973), volume III, Jordanville, p. 216).

[6] Fr. Basil Yakimov, “Re: Fundamental Question”, orthodox-synod@yahoo.groups.com, 4 June, 2003.

[7] Archbishop Theophan, “Kratkie kanonicheskie suzhdenia o letoschislenii” (Short canonical judgements on the calendar), in V.K., Russkaia Zarubezhnaia Tserkov’ na Steziakh Otstupnichestva (The Russian Church Abroad on the way to Apostasy), St. Petersburg, 1999, pp. 29-30 ®.

[8] St. Dionysius, On the Ecclesiastical Hierarchy, chapter 7, 564B-564D.

* * *

      

КРЕПОСТНОЕ ПРАВО

Вадим Виноградов

 

Друг человечества печально замечает

Везде невежества убийственный позор.

Здесь рабство тощее влачится по браздам

Неумолимого владельца.

Здесь тягостный ярем до гроба  все влекут.

 А.С.Пушкин

Какую карусель закрутят 19 февраля 2011 года наши СМИшки, отмечая 150-тилетие Манифеста Государя Александра II об освобождения в России крестьян от крепостной зависимости? Никакой нашей фантазии не хватит предположить даже и малую толику того, что ожидает зрителей, которые прильнут в тот день к телевизору, слушателей, которые включат радио, читателей, которые развернут газеты. Памятник Александру II завалят цветами. Ведь не проведи он этой реформы, не видать бы нам этого памятника, в сущности, памятника реформе. А те, кто не знает сна, борясь за права человека, в этот день устроят себе профес-сиональный праздник, ибо их “святое” дело берёт в России свое начало, по их понятиям, именно, 19 февраля 1861 года. Какое коленце выкинет в этот день Радзинский? Что преподнесёт Венедиктов? Какими образами осчастливят благодарный электорат: Сванидзе, Толстая, Альбац и тысячи их единомыш-ленников, включая даже и таких  непременных тусовщиц на ТВ, на радио, на глянце и в Интернете, как Ксения Сопчак? И поднимут сии обработчики человеческих душ свое излюбленное слово “свобода” на недосягаемую высоту.

И вот, чтобы никоим образом не охладить праздничного пыла 19 февраля 2011 года, мы загодя, а именно, более, чем за два года, чтобы было достаточно времени для полного забвения этого письма, решаемся опубликовать четверть странички дневника оптинского старца Евфимия, сделавшего свою запись, именно, 19 февраля 1861 года. Вот она:

19-го сего месяца Россiя вступила на новый путь – свободы. Волею Благо-честивейшаго Самодержавнейшаго Государя Императора Александра II Русскiй народъ освобожденъ отъ крепостной зависимости.

До сего дня онъ шелъ путёмъ послушанiя и смиренiя; теперь – свободы и, по-видимому, без указанiя на необходимость сохраненiя за собой прежнихъ христианскихъ добродетелей.

Во что можетъ обратиться подобная свобода, мы видели уже на примере Францiи и на другихъ Европейскихъ государствахъ. Но то – Западъ, а на западе, что можетъ быть кроме царства тьмы? Мы – Востокъ; но и на востоке солнце также восходитъ и…заходитъ.

Да, не узрятъ очи мои царства тьмы!

Реформа прошла без указанiя на необходимость сохраненiя за собой прежнихъ христианскихъ добродетелей.

Здесь тягостный ярем до гроба все влекут... И здесь Александр Сергеевич, ещё вчера, писавший своему другу, у которого скончался младенец:

В сиянии и в радостном покое,

У трона вечного Творца,

С улыбкой он глядит в изгнание земное,

Благословляет  мать  и  молит  за  отца.

здесь, вдруг, у гроба крепостного русского человека почему-то,  останавливается. Ну, раз Александр Сергеевич, видимо из дружбы с декабристами, заглядывать в загробную жизнь безропотно терпевших земные муки не захотел, давайте мы сами заглянем. Так что же за гробом у людей, несших всю жизнь тягостный ярем, друзья человечества? Разве не подобает нам взглянуть на сих невинных страдальцев, как на нищего Лазаря, который, когда умер, был отнесен Ангелами на лоно Авраамово? А их мучители, барство дикое, без чувства, без закона,- все, как и тот богач, после смерти пребывают в адских муках? А, ежели, так посмотрим, то, может быть, по-другому взглянем и на саму реформу 1861 года? Давайте ка, взглянем на неё, как на стрелку, которая перевела рельсы, ведшие в рай, на путь в геену огненную? Ибо реформа, освободившая крестьян без указания на сохранение христианских добродетелей, стала пособницей пополнения числа мучающихся в адовом пламени за счёт потомков этих самых крепостных, души которых отдыхают на лоне Авраамовом. А многие их потомки, ставшие мучителями Новомучеников, например, печально известные служители Лубянки, после перевода этой реформаторской стрелки, сами свободно и добровольно поехали в ад. А ведь мучители сии почти все  происходили в основном из крестьян, влачивших тягостный ярем. И вот эти люди, крещёные, не лишенные в дореволюционных школах слышания Закона Божiего, обретя “свободу”, соблазнились безбожной пропагандой, и пошли в услужение к слугам сатаны. Это они, как панургово стадо, признали своим вожаком Троцкого. Это они стали основой непобедимой и легендарной, обрушившей всю мощь своего искреннего служения на своих же русских братьев. Это они, русские крещёные люди, сами своими руками уничтожали свои святыни. Не с 19-ого ли февра-ля1861 года, когда в России, вроде бы, было совершено величайшее благодеяние, начали покидать русское сердце христианские добродетели, что и привело в результате к появлению «нового русского» человека, от которого ныне вздра-гивает весь мiръ, и в первую очередь сама многострадальная Россия?

- Что ж, не надо было освобождать крестьян? – небрежным тоном, прихихи-кивая, подбросят убийственный вопросец, навсегда заграждающий рассуждения о загробии “наши” властелины телевизионных каналов, всесильные нынешние телеведущие, разнузданные диджеи радиопрограмм и их единомышленники в ничего не стыдящихся печатных СМИ.

Но давайте без всезнающего абсолютизма, сваливающегося ныне на русские души с бесстыжего «Эха Москвы» и др. СМИ, посмотрим, чего же лишились друзья человечества, горевшие свободой, когда перестали понимать речи Христа, когда не могли уже слышать слова Его. Посмотрим, чего же отринули напрочь уже декабристы, разбудившие Герцена, который разбудил народников, которые разбудили Ленина, который… разбудил нынешних “наших” либералов – безбожников.

- “Что?” - встрепенутся сванидзы, “Что? Что?” - воскликнут познеры, - ”Нас разбудил Ленин? Да, ты в своем уме?”

- В своем, в своем! Не кипятитесь и не горячитесь, а лучше оглянитесь на то, как вы храните всех этих разбуженных бесом идолов. Назовите хотя бы един-ственный какой-нибудь городок из тысячи городов многострадальной России, в котором бы вы не сохраняли памятниками, названиями улиц, площадей, парохо-дов в качестве идола своего горниста Ленина. А Свердлов, Володарский, Урицкий, и все-все те, кто будил вас и призвал душить русскую православную мысль, они, ведь не случайно, и по сей день прочно удерживают улицы в каждом городе РФ. И вы после этого не их наследники? Сохранением имен этих бого-борцев, вы сами противъ себя свидетельствуете, что вы преемники техъ, кото-рые сокрушили сначала Самодержавие, а потом принялись сокрушать и Веру. Дополняйте же меру учителя вашего. (Мф. 23. 31,32)  

Но главное то доказательство вашего преемства от Ленина, конечно же, не хранение его идольства. Главное доказательство вашей общности с Лениным – богоборцем… ваше собственное богоборчество. Да, ваше богоборчество совер-шенно иное, чем ленинское. Но корень богоборческий у вас с Лениным общий – это гонение на Духъ Веры. Как гонят Духа Веры Познер, Сванидзе, какая-нибудь Ксеня Ларина и её товарки по “Эху преисподней”? Как гонит Духа Веры Ксения Сопчак? Это же элементарно, Ватсон! Внедрением в сознание электората РФ пустоты и пошлости, исполнением похоти отца своего, который когда говорит ложь, говорит свое, ибо он лжец и отец лжи. (Ин. 8. 44)  Вот он, корень то, общий и для Ленина и для нынешних служителей в СМИ, он один и тот же, ибо отец и тех и других…  диавол. Не оскорбляйтесь, познеры, не оскорбляйтесь сванидзы, не оскорбляйся Ксения Собчак, эти слова из Евангелия, а там нет ни одного бран-ного слова. В Священном Писании только то, что есть на самом деле, то есть, Истина, а на Истину разве надо сердиться? И потом, вам просто надо знать кому вы служите, чтобы не уподобиться Журдену, который всю жизнь говорил прозой и не знал об этом.

Ну, а теперь, наконец, посмотрим, что о крепостничестве глаголет Духъ, про который позабыли уже при декабристах, а при либералах и вовсе погнали Его.

Почему ап. Павел не возмущался убийственным позором рабства дикого, без чувства, без закона, как убивались в России друзья человечества?  А только по той причине, что апостолу Павелу  был известен один единственно верный путь к изменению отношения рабовладельца и раба. А по российскому: помещика и крепостного. Вот и почитаем, то, что напрочь отринули друзья человечества, возможно, имевшие в свое время не плохие оценки по Закону Божiему. Итак…

Каждый оставайся въ томъ званiи, въ которомъ призванъ. Рабомъ ли ты призванъ, не смущайся; но если и можешь свободен быть больше поработи себя*. Ибо рабъ, призванный в Господе, есть свободный Господа; равно и призванный свободнымъ есть рабъ Христовъ. Вы куплены дорогою ценою; не делайтесь рабами человековъ. Въ какомъ званiи кто призванъ, братiя, въ томъ каждый и оставайся предъ Богомъ. (1 Кор.7.20-24)

Слуги, со всякимъ страхомъ повинуйтесь господамъ, не только добрымъ и кроткимъ, но и суровымъ. Ибо то угодно Богу, если кто, помышляя о Боге, пере-носитъ скорби, страдая несправедливо. Ибо что за похвала, если вы терпите, когда васъ бьютъ за проступки? Но если, делая добро и страдая, терпите, это угодно Богу. Ибо вы къ тому призваны: потому что и Христосъ пострадалъ за нас, оставив намъ примеръ, дабы мы шли по следам Его. (1 Петр. 2. 18-21)

Призваны ли к такому исповеданию нынешние “инженеры” телевизионных душ? Все эти познеры, сванидзы, толстые татьяны… коим несть числа? Призваны ли к такой жизни много говорящие, но мало думающие болтуны из “Эха Москвы” и других радиоканалов? Ясно, что нет. Тогда… вот интересный вопрос: к чему же они, эти  людишки из четвёртой власти, призваны?

Почему же все эти либералы, делая вид, что бьются за свободу, никогда не обращаются к Священному Писанию, 1000-у лет служившему русскому народу, в своем роде, конституцией? (Скажем так, чтобы либералам было понятно, чем руководились в своей жизни русские люди) Ответ простъ: вся эта либеральная рать, сегодня 24 часа промывающая русские мозги через ТВ, через радио, через бумажную макулатуру духа … безбожна в той же мере, как и разбудивший её Ленин. Хотя, что я? Ленин то богоборец! А эти, наши… ведь золотят купола? В этом золочении куполов и сокрыта вся великая тайна либерализма! Они - богоборцы не менее Ленина! Но методы их богоборчества прямо противо-положны. И в этом их единая разрушительная сила, суть которой объяснит нам, естественно, Священное Писание, которого, как огня одинаково страшатся и Ленины, и нынешние либералы. Ибо и Ленин, и либералы призваны употреблять свободу для прикрытiя зла. (1 Перт. 2. 16) Точнее и яснее не скажешь! Именно пото-му, призваны, сии витии, повторить свой лукавый вопросец к нам: - “Что же, может нам возвратить крепостничество, чтобы стяжать Царствие Божие?” Но… оружiемъ обыдетъ тя истина Его. А мы то теперь защищены истиной, ибо предупреждены об ихней свободе, употребляемой ими для прикрытия зла. А потому и избавлены от сети ловчи и сванидзев, и венедиктовых, и всех-всех богоборцев, золотящих ныне купола храмовых зданий. Вот и продолжим ковать свое оружие - напитываться святоотеческим откровениям, напитываться истиной.

Рабы, повинуйтесь господам своим по плоти со страхом и трепетом, в просто­те сердца вашего, как Христу, не с видимою только услуж­ливостью, как человекоугодники, но как рабы Христовы, ис­полняя волю Божию от души, служа с усердием, как Госпо­ду, а не как человекам, зная, что каждый получит от Господа по мере добра, которое он сделал, раб ли, или свободный. И вы, господа, поступайте с ними так же, оказывайте рабам должное и справедливое, умеряя строгость, зная, что и над вами самими и над ними есть на небесах Господь, у Которого нет лицеприятия.(Еф. 6; 5-9)

Вот оно единственное то решение ликвидации крепостного права! Чтобы и господа облеклись в любовь, и тогда не будетъ ни раба, ни свободного, но все и во всем Христосъ. (Кол. 3. 11) То есть, только христианская любовь сможет посте-пенно вытеснять рабство, не сотрясая устоев народных. Но этот путь уничто-жения крепостничества при всё увеличивающейся в мiре  греховности был совер-шенно нереальным. Поэтому на каверзный вопрос четвёртой власти, что мол раз так, то, “может быть не стоило  отменять крепостное право?”, ответ один: решение Государя Александра II об отмене крепостного права, закреплённое Манифестом от 19 февраля1861 года**, было неизбежным. То есть, все сверша-лось по Промыслу! хотя Россия с сего дня и покатилась по наклонной плоскости прямо в нынешнее царство тьмы. На вид невероятно благое дело, оказалось вкладом в вымащивание дороги антихристу. И как Христосъ шел по писанию, так и Россия идёт по предназначенной ей дороге.

Но мы видели, что уже в тот самый год реформы те, кто не отринул этой истины о рабстве, уже во время ликования тех, кто перестал понимать речи Христа, кто не могъ уже слышать слова Его, с печалью взирал на эту эйфорию 1861 года.

Чего же страшился узреть старец Евфимий, увидевший, что реформа проведена без указанiя на необходимость сохраненiя за собой прежнихъ христианскихъ добродетелей?

    Сегодняшний день России страшился он узреть.

    Того царство тьмы страшился он,

    которое накрыло сегодня собою всё человечество.

    Но, как признавать себя жителями царства тьмы,

    когда кругом тебя, так называемые, «символы возрождения»?

    Сыны человеческiе, вскую ищите лжи? (Пс. 4, 4)

* На сей текст имеется следующее толкова­ние Златоустого: "Это значит: тем больше поработи себя. И почему повелевает пребывати рабом могущему освобо­диться? Чтоб показать, что рабство не приносит никакого вреда, нап-ротив, приносит пользу. Не неведаем, что неко­торые это наипаче употребляй думают сказанным о свобо­де, говоря: если можешь освободиться – освободись". (Свят. Игнатий. “Ищите всюду духа, а не буквы”)

** Об освобождении крестьян от крепостной зависимости крепко думал ещё Государь Николай I. И ясно, что думали, по какому пути пойти, что выбрать: сохранять ли христианские ценности или же предоставлять угнетённым права человека? Выбор одного обязательно уничтожал другое. Николай I никак не мог решиться ни на один из этих путей. Александр II выбрал права человека. Причём, идеологом реформы был митрополит московский Филарет. Так что, сказать, что пренебрегли сохранностью прежних христианских ценностей, потому что прини-мали решения без совета с Церковью, никак нельзя.

Вопросъ для размышления

Бунт 1917 года? Не была ли реформа 1861 года, освободившая крестьян от крепостного права без учёта сохранения прежних христианских ценностей, тем толчком, который ускорил подготовку бунта 1917 года?

Ну, будет ли принимающий это православное, истинное понимание цели земной жизни печься о тягостномъ  яреме так, как этого требовали и продол-жают требовать и по сей день души, удаленные от Бога, кто перестал понимать речи Христа, кто не может слышать слова Его и, естественно, потому и не могущие принять и этого разъяснения апостола Павла?

и это подтвердилось жизнью, как раз в России после 1861 года, и совершенно не случайно запечатлено в великой русской литературе.

Z.B. - Примеры из русской литературы (Фирс и др.)

на которых ныне обрушивает всю силу своего негодования сергианское духовенство?

Может быть, все мы, друзья человечества, постоянно думаем не о том, что Божiе, а только о том, что человеческое? И не потому ли Господь Iисусъ Христосъ говорит сегодня сергианскому духу, покорившему Россию:

Отойди от Меня сатана! (Мф. 16, 23)

* * *

"Действительно, Он и принес новую жизнь и Себя Самого назвал жизнью всех. И те, которые приняли Его жизнь, пошли по Его стопам и соединились с Ним, действительно перестали испытывать то недовольство жизнью, которым томились и томятся люди, не познавшие Христа. Что же? сделались они сразу богатыми, знатными, здоровыми, свободными от борьбы с греховными страстями? Нет, братие, они стали беднее и безславнее всех; пребывая в трудах и пощении, не знали наслаждения телесного здоровья, а борьбу со страстями еще умножили, потому что боролись и с такими пожеланиями и мыслями, которых прежде и за грех не считали, напр., с самолюбием, с гневом, с блудною похотью.

Отчего же стали они блаженны? от каких скорбей избавила их Христова благодать, и какое условие счастья принесла им?

Одно условие счастья, братие, - чтобы добровольно отказаться от счастья, от богатства, от славы, от желания здоровья, от покоя. Они отвратили сердце свое от всего, к чему стремились прежние люди, кроме добродетели, и возлюбили все, примирились со всем, что прежние люди считали за величайшее горе, кроме греха и порока. А когда так расположили они свое сердце, то грех перестал быть так заманчив, добродетель перестала быть тягостна; напротив, в ней они начали постепенно находить тот источник радости, которую язычники находили только в земных наслаждениях."

Митрополит Антоний

* * *

                                         ХРИСТОС ПРИШЕЛ СПАСТИ ГРЕШНИКОВ

                                                                    П. Котлов-Бондаренко

                                                                        Христос пришел в Мир развращенный,

                                                                        Погрязший в злобе и грехах,

                                                                        Как Избавитель долгожданный,

                                                                        С словами мира на устах.

                                                                                    Он родился не в хоромах,

                                                                                    Не в императорском дворце,

                                                                        А в бедных яслях, на соломе,

                                                                        Как дитя, Он возлежал.

                                                                        И свершилось чудо Божье –

                                                                        Сам Сын Божий плотью стал,

                                                                        Ради нашего спасенья

                                                                        Он естество наше принял!

                                                                                    Он возлюбил свое творенье

                                                                                    Любовью вечною Отца

                                                                                    И Сам принес ему спасенье

                                                                                    Путем голгофского креста.

                                                                        Кто постигнет эту тайну

                                                                        И кто поймет Его любовь,

                                                                        Кто оценит Его жертву

                                                                        Из человеческих сынов?

                                                                                    Его любовь неизмерима,

                                                                                    Как Его Мир не измерим,

                                                                                    Она умом не постижима,

                                                                        Как Апостол Павел говорил!

                                                                        О! Господь наш Искупитель,

                                                                        За что Ты нас так возлюбил?

                                                                        Что Свою вечную Обитель

                                                                        Ты нам, грешникам, открыл!

                                                                                    Ты избрал нас в этом Мире

                                                                                    И своим именем назвал,

                                                                                    Искупил нас своею кровью

                                                                                    И жизнь вечную нам дал.

 * * *

WHAT  IS  THE  LOCAL  CHURCH?

Vladimir Moss.

     The Russian church writer Lev Regelson has recently pointed out: “The concept of the ‘Local’ [pomestnoj] Church has long ago lost its literal sense. Nobody is surprised any longer by the existence of communities of the Russian Church in Africa, consisting of local aborigines. So that now it would be more correct to speak about the Autocephalous Russian Church as the historical successor of the Orthodox Church of the Russian Empire, which has gone beyond the bounds of the territorial, state or national principle.”[1] In fact, not only has the concept of the Local Church been lost: the administration of the Orthodox Church as a whole has been in a state of increasing anarchy since the fall and break-up of the Russian and Austro-Hungarian empires in 1917-18. The resultant enormous political changes, combined with the creation of large Orthodox minorities of various nationalities in the non-Orthodox countries of the West, have created huge problems of administration that have stretched the concept of the Local Church almost to breaking point. If these problems have afflicted the heretical, but more-or-less well-organized Churches of “World Orthodoxy”, they threaten completely to tear apart the right-believing, but divided True Orthodox Churches. This article is an attempt to introduce some clarity into the debate by going back to basic principles, on the one hand, and the witness of Church history, on the other.

1. Basic Principles

     The first principle of Church organization, according to canon law and the early patristic sources (such as St. Ignatius of Antioch), is that the primary unit of the Local Church is the bishop and the Christians of the territory he administers. There can be only one bishop for any one given territorial unit. All the Christians living within that territory, whatever their nationality, must submit to the bishop of the territory. It is forbidden to create sub-units within the territorial unit on the basis of race, class or any other criterion unless they are blessed by the bishop and under his overall control. It is forbidden to divide the territorial unit into smaller sub-units, each with his own bishop, without the agreement of the bishop of that territory.

     Although the power of the bishop is largely autocratic within his diocese so long as he rightly divides the word of truth, he is obliged to join with other bishops of neighbouring territories to form synods presided over by the senior of the bishops - the metropolitan or archbishop. This rank does not constitute a fourth level of the priesthood above bishops, priests and deacons, and a metropolitans or archbishop cannot impose his will on the other members of his synods. At the same time, the bishops of a synod cannot make any decisions in synod without the agreement of the metropolitan or archbishop.

     Synods of bishops have the right to investigate complaints against the behaviour of an individual bishop within his diocese and to discipline, or even to defrock, him if he is found to have transgressed the dogmas or canons of the Church. Moreover, they, and they alone, have the right to ordain the successors of bishops who have been defrocked or who have died, and to create new dioceses. It is this collective, collegial character of the episcopate, as expressed in the meetings and decision-making of synods of bishops, that both ensures apostolic succession within individual dioceses and the organizational unity of the Orthodox Church as a whole.

     In essence, these two levels of Church organization – that of the individual diocese, and that of the metropolitan or archiepiscopal district – are the only levels of Church organization that are required in order that the Church should carry out all her essential functions…

2. The Patriarchal System

     The third level of Church organization with which we are familiar today - that of the patriarchate – did not come into being formally speaking until the fourth century, although there are signs of it already in the second. It was immediately accepted by the Church, and therefore undoubtedly constituted a natural development. It consisted in bringing the main centres of Church life and authority into correspondence with the five main centres of political power and cultural life in the Roman Empire – Rome, Antioch and Alexandria, in the first place, joined later by Constantinople and Jerusalem (Jerusalem was not important politically, but it was important spiritually and historically as being “the Mother of the Churches”). This was a natural development because, on the one hand, these centres contained larger numbers of Christians living in the midst of more, and more varied, temptations, who therefore needed more, and more experienced and educated clergy to serve them, and on the other, there was an obvious need for Christians to establish good relations with the political authorities and, if possible, convert them to the faith. And so the metropolitans of these large urban centres acquired great prestige, becoming “super-metropolitans”, or patriarchs, exercising authority over a wider area and a larger number of bishops and metropolitans.

     However, problems began to arise when the Empire began to lose territory in some directions, and acquire it in others. Thus from the seventh century three of the five patriarchates – Antioch, Alexandria and Jerusalem – found themselves outside the bounds of the Roman Empire under Muslim rule and administering a much smaller proportion of the local population than before (for most had become heretics or Muslims). Inevitably, this led to a decline in their de facto importance (even if they retained de jure their titles and places in the pentarchical order), and a corresponding increase in the importance of the new “duarchy”, Rome and Constantinople.

     But Rome and Constantinople had problems caused by their very success in converting the barbarians. The Roman pope, although technically still a subject of the Eastern Roman Emperor until the mid-eighth century, had to deal with several newly converted kings over whom the Emperor had no real suzerainty, and whose power could have been used to create national Churches independent of Rome. Some of the remoter Western Churches, such as the Irish, were essentially autocephalous; but Rome was remarkably successful, partly through her own skilful and energetic diplomacy, and partly because of the genuine reverence of the Germanic peoples for Roma Aeterna, in containing the threat of “ecclesiastical nationalization” until the late eleventh century, when theological differences with the Eastern Church, on the one hand, and the secession, first of England, and then of the German “Holy Roman Empire”, on the other, precipitated the transformation of the patriarchate into a semi-ecclesiastical, semi-political institution with strongly militaristic tendencies – the heretical papacy of Roman Catholicism.

     Now the Latins effectively deny the concept of the Local Church. For them, there is only one Church, the Roman, which is not local, but universal. All local churches around the world are simply parts of the Roman Church. The idea of a Local Church standing alone in the world, without the symbiotic link to Rome, is unthinkable – Rome is the Church, and no Church can exist outside or independently of the Church that is in Rome. For the Orthodox, on the other hand, a Local Church contains within itself the fullness of God’s grace, and if all the other Local Churches in the world fell away from the truth, it could continue to exist on its own. So the idea of an “ecumenical” or “universal” patriarchate is incompatible with the Orthodox concept of the Universal Church as a family of Local Churches whose only Head is Christ. Moreover, as St. Gregory the Dialogist, Pope of Rome, pointed out to St. Eulogius, Patriarch of Alexandria, when refusing the latter’s offer of the title “ecumenical”, if there is an ecumenical or universal patriarchate, when that Church falls, the whole Church falls with it...

     Unfortunately, the Patriarchate of Constantinople, while not falling into the heresy of Papism, did accept the title “ecumenical” and began to act in some ways like an eastern papacy. The concept of the Local Church was not denied, as in Romanism, but the Local Churches increasingly came to be seen as satellites of the Ecumenical Patriarchate (EP) whose independent status could be ignored as and when necessary. Within the bounds of the Orthodox Empire, in which the EP was also the Church of the Orthodox Emperor, a certain degree of ecclesiastical centralization was perhaps natural and even beneficial. Thus a small, Greek-speaking Local Church such as Cyprus would naturally look for support to the Orthodox Emperor, and therefore come within the orbit of the Imperial Church, too. But what about Local Churches that were outside the Empire and not Greek-speaking?

     A critical test-case came with the conversion of the Bulgarians to Orthodoxy. The Bulgarian Tsar Peter wanted an autocephalous Church for his independent kingdom. This, at first, the Greeks were prepared to give – especially since Pope Nicholas I would offer it if they did not. However, the Bulgarians later overplayed their hand, demanding not only an autocephalous Church, but even that their tsar should be in the place of the Roman Emperor. But since the threat here was as much political as ecclesiastical, it elicited a politico-military response: the Byzantine emperors, especially Emperor Basil “the Bulgar-killer”, invaded Bulgaria, made the country again a part of the Empire, and removed the autonomous status of the Bulgarian Church. The patriarchate undoubtedly agreed with the emperors in this action, but its symphonic relationship with the Empire delivered it from the necessity, unlike Rome in relation to England or Germany, of dirtying its hands by direct political action in order to bring her insubordinate daughter to heel.

     However, the threat posed by Bulgarian (and, in the fourteenth century, Serbian) claims to ecclesiastical autonomy, raised a question that the Byzantines were never really able to answer satisfactorily: what was to be the status of the Churches in newly converted territories beyond the bounds of the Roman Empire? The original web of Local Churches, Metropolias and Patriarchates had grown up within the cocoon of the Empire, and was held together, not only by unity of faith, but also by the Roman Emperor, who convened Councils and enforced discipline when necessary. There had been bishoprics and even Local Churches outside the Empire from an early date (in Ireland, Armenia, Georgia, Ethiopia), but they lived in lands that were not a threat to the Empire politically and therefore could be treated as honorary confederates of the Empire. However, by the eleventh century at the latest it was evident that the idea of a Universal Church coterminous with a Universal Empire was a myth that had outlived its usefulness. Large numbers of Orthodox Christians lived in independent States that were either friendly (Russia, Georgia) or only intermittently friendly (Bulgaria, Serbia) or openly hostile to the Empire (the Arab Caliphate, the “Holy Roman Empire”). And yet the Byzantines continued to cling on to the idea of a pentarchy of autocephalous Churches, all obliged to pay formal allegiance to the Emperor in Constantinople, in spite of the fact that his Empire was becoming steadily smaller and less powerful. The idea of expanding the pentarchy to admit new Local Churches, or patriarchates, that did not owe civil allegiance to the Emperor was accepted only with great difficulty. But the irony is that when the Empire did eventually fall, in 1453, the Balkan Orthodox peoples were not freed to form their own autocephalous Churches, but came under a new uniting power: the Ottoman Sultan, who appointed the Ecumenical Patriarch as “ethnarch”, or ruler, of the “millet”, or race-as-defined-by-religion, of all Orthodox Christians of all nationalities. Evidently, it was not pleasing to Divine Providence that the centrifugal forces of ecclesiastical nationalism should be given free rein just yet…

3. Nationalism and the Church

     This situation began to change in the late eighteenth, and especially in the early nineteenth century, when the Greek and Serbian revolutions set off a long-running revolution against Ottoman rule throughout the Balkans, with the result that by the end of the century the Greeks, Serbs, Bulgars and Romanians had all acquired independent States and Churches. However, this essentially political achievement came at a heavy spiritual price: a schism between the newly-autocephalous Church of Greece and the Ecumenical Patriarchate, which remained under Ottoman rule, and another schism between the Ecumenical Patriarchate and the Bulgarian Church. Thus in 1872 the Ecumenical Patriarchate condemned the Bulgarian Church’s attempt to claim that all Bulgarians living in Turkey, that is, on the territory of the patriarchate, belonged to her jurisdiction. This was a clear violation of the principle of territoriality, and was condemned as the heresy of “phyletism”. Unfortunately, however, it was not difficult to accuse the Greeks of the same heresy they had just condemned. For centuries during the Turkish yoke, the Phanar had appointed Greek bishops serving only in Greek over Serbian, Bulgarian and Romanian congregations. The “phyletism” of the Bulgarians, though wrong, had been elicited to a large degree by the nationalism of the Greeks of the Phanar…

     Moreover, independence did not bring with it any obvious spiritual fruit: on the contrary, monasticism declined sharply throughout the liberated regions, while the essentially western-inspired doctrine of nationalism brought with it, as Constantine Leontiev noted, other western diseases, such as liberalism, ecumenism and modernism. The Russians, while sympathetic to the desire of the Balkan Orthodox to be liberated from Ottoman rule (it was Russian armies that liberated Bulgaria in 1877-78), were worried that their success in liberating themselves would encourage separatist movements in their own empire. Some of the Russian Tsars, such as Nicholas I, as well as some of the Greek elders, such as Athanasios Parios, even doubted whether the Balkan Orthodox had the right to rebel against the Sultan; for “all authorities are of God”, including the Sultan, and it would have been better for them to remain in obedience to him until they were liberated from outside.

     Nevertheless, the new State Churches of Greece, Serbia, Bulgaria and Romania came to be universally recognized (though in the case of the Bulgarian Church, not until 1945). However, problems relating to the legitimacy of self-proclaimed autocephaly remained. Thus:- On what basis can a group of Orthodox bishops break free from their ecclesiastical head and form a new, autocephalous Church? Is it sufficient simply that political conditions should change, placing the group in a different State from its former head? But surely nothing is done in the Church without obedience and the blessing of higher authorities? Surely their previous head should bless it? And perhaps even that is not enough, perhaps the approval of all the autocephalous Churches has to be obtained in an Ecumenical Council? What if the bishops and flocks involved do not represent more than a small minority of the population of the State they live in? Could not this lead to evident absurdities, such as autocephalous Turkish and Albanian Orthodox Churches (both of which “absurdities” actually came into existence in the early twentieth century)?

     In 1906 an important conference took place in St. Petersburg to discuss the issue of Georgian Church autocephaly. In 1783, at the Treaty of Georgievsk, the Georgian king had given control of the foreign policy of the kingdom to Russia in exchange for the preservation of its territorial integrity and royal dynasty. However, in 1800 the Russians violated the treaty, annexing the country and abolishing its royal dynasty and ecclesiastical autocephaly. Now the Georgians were agitating for restoration of ecclesiastical autocephaly, if not for political independence.

     The Georgians’ case for autocephaly was strong, since nobody denied that the Georgian Church had been autocephalous since the fourth century, and that autocephaly had been abolished without their consent. However, most delegates at the conference argued that in one state there should be only one Church administration, so that the Georgian Church, as existing on the territory of the  Empire, should remain part of the Russian Church. Moreover, to encourage a division of Church administrations would encourage political separatism, would undermine the unity of the Empire, and therefore work against the interests of all the Orthodox of the Empire (and beyond it). This view prevailed. The delegates accepted a project put forward by Protopriest John Vostorgov (the future hieromartyr) giving the Georgian Church greater independence in the sphere of the use of the Georgian liturgical language, of the appointment of national Georgian clergy, etc., but the project for Georgian autocephaly was rejected.[2]

     A minority view was put forward by the Georgian Bishop Kirion, who after the revolution became leader of the Georgian Autocephalous Church. In his report, “The National Principle in the Church”, he argued, as Pavlenko writes, that “Georgia ‘has the right to the independent existence of her national Church on the basis of the principle of nationality in the Church proclaimed at the beginning of the Christian faith.’ What does principle consist of, and when was it proclaimed? ‘It is sufficient to remember,’ writes Bishop Kirion, ‘the descent of the Holy Spirit on the apostles, who immediately began to glorify God in various languages and then preached the Gospel to the pagans, each in their native language.’ But in our [Pavlenko’s] view, references to the preaching of the apostles in connection with the affirmation of the national principle in the Church have no firm foundation. The preaching of the apostles in various languages was necessary in order to unite the peoples in the Truth of Christ, and not in order to disunite them in accordance with the national principle. That is, the principle of nationality is precisely that which Christianity has to overcome, and not that on which the Church must be founded. Since the Bulgarian schism phyletistic argumentation has characteristically sought support in references to the 34th Apostolic canon. ‘The basic canonical rule,’ writes Bishop Kirion, ‘by which the significance of nationality in relation to Church administration is recognised, is the 34th Apostolic canon which is so well known to canonists… According to the direct meaning of this canon in the Orthodox Church, every nationality must have its first hierarch.’ But the 34th Apostolic canon… has in view ‘bishops of every territory’ and not ‘bishops of every people’. The word ethnos, which is employed in this canon in the ancient language and in the language of Christian antiquity, is translated in the dictionary of Liddell and Scott first of all as ‘a number of people accustomed to live together’, and only then as ‘a nation’. It is precisely the first sense indicated here that points to the territorial meaning of the Apostolic canon. So references to its national meaning are groundless.”[3]

     Bishop Kirion also argued that dividing the administration of the Church along national, racial lines had the advantage of preserving the idiosyncracy of each nation. And in support of his argument he cited the 39th Canon of the Council in Trullo in 692, which allowed Archbishop John of Cyprus to retain all his rights as the head of the autocephalous Church of Cyprus while living, not in Cyprus, but in the Hellespont, to which he had been exiled because of barbarian invasions. Bishop Kirion argued that this canon prescribed the preservation of Cypriot idiosyncracy, and so “acquires a very important significance from the point of view of Church freedom”.

     However, as Pavlenko points out, in this canon “not a word is said about ‘national religious-everyday and individual particularities’ and the like, but there is mention of the rights of first-hierarchs over bishops and their appointment. ‘Let the customs of each [autocephalous] Church be observed,’ it says in this canon, ‘so that the bishop of each district should be subject to his president, and that he, in his turn, should be appointed from his bishops, according to the ancient custom.’ The émigré Church of Cyprus, of which mention is made in this canon, did not become the national Church of the Cypriots, but took into herself all the peoples of the Hellespont district where they emigrated [the bishop of Cyzicus, who was under the jurisdiction of the Ecumenical Patriarchate, was temporarily placed in subjection to the Archbishop of Cyprus]. Where is mention made here of a conciliar sanction for the preservation of ‘local ecclesiastical traditions’ with the aid of administrative isolation?”[4]

     The example of the Cypriot Church paradoxically once again demonstrates the priority of the territorial principle over the racial principle. For the Cypriots living in the Hellespont were not allowed to form a second Church administration on the territory of the Hellespont in addition to that of the Bishop of Cyzicus. Rather, the two “races” were placed under a single Church administration – only, perhaps unexpectedly, it was not the Cypriots who were subordinated to the Cyzican bishop, but the other way round…

4. The Global Jurisdictions

     However, there is at least one clear example in Church history when the territorial principle yielded to the racial principle with, it would seem, the blessing of God. The Russian Church Abroad (ROCOR) began its autonomous existence in 1920, when a number of South Russian bishops together with their flocks fled to Constantinople, and from there to Serbia. The Serbian Church, grateful to the Russians for their defence of Serbia in the First World War, not only offered the émigrés hospitality, but allowed them to form an essentially autonomous administration on Serbian territory. Although this situation is sometimes compared to that of the Cypriot Church discussed above, it in fact differs from it in one very important aspect; the Russian hierarchs were not placed in subjection to, or integrated into, the Serbian Church hierarchy. So here we have a clear violation of the territorial principle: two Church administrations occupying the same territory. Moreover, the Russian Church Abroad established similarly autonomous dioceses in many other parts of the world, making it a truly global Church – but the global Church (outside Russia) of a single nation.

     There were powerful reasons, besides gratitude, for making this exception to the rule. First, Russian hierarchs were clearly better able to look after the spiritual needs of their Russian émigré flock than Greek or Serbian or Bulgarian or Arab hierarchs; and the trauma of revolution and persecution in the Homeland combined with poverty and homelessness abroad made the pastoral needs of the Russian émigré flock paramount. Secondly, the reputation of the Russian Church, and in particular of the leader of the Church Abroad, Metropolitan Anthony (Khrapovitsky) of Kiev, was very high throughout the Balkans and the Middle East. Metropolitan Anthony was an internationalist in the best sense of the word, enjoying close relations from well before the revolution with the leading hierarchs of the non-Russian Churches; and if anyone could have maintained peaceful relations with the non-Russian hierarchies, it was he. Thirdly, it was in the interests of all the Orthodox that the terrible threat posed to them all by Soviet communism should have a powerful rebuker in the form of an autonomous Russian Church Abroad, which witness would be lost if the Russians merged into the various jurisdictions of the Local Orthodox Churches.

     If the violation of the territorial principle could be justified in the case of the Russian Church Abroad on the basis of pastoral considerations and for the sake of the Orthodox faith, the same could not be said of the “ecclesiastical imperialism” indulged in after the First World War by the EP. The patriarchate did sometimes bow to force majeure, as when it recognized the annexation to the Serbian Church of all areas within the boundaries of Yugoslavia in 1922, and agreed to the inclusion within the State Church of Greece of a number of dioceses in the Greek State, and recognized the autocephaly of the Albanian Church in 1937. However, where it saw political weakness it pounced like a bird of prey. Thus as the Russian Empire disintegrated Patriarch Meletius Metaxakis and his successors carved out autonomous jurisdictions around its edges in Finland, Estonia, Latvia, Poland, Czechoslovakia and Hungary – and later even penetrated closer to the heart of the empire in the Ukraine. And in America, where before the revolution all the bishops of all nationalities had been subject to a Russian archbishop (the future Patriarch Tikhon), it formed a purely Greek “archdiocese of North and South America”, thereby encouraging the formation of other racially defined Churches on American territory. All this was justified on the basis of a perverse interpretation of the 28th Canon of the Fourth Ecumenical Council, which supposedly transferred all the “barbarian territories” into the jurisdiction of Constantinople. And yet the irony was that on the Ecumenical Patriarch’s own canonical territory of Turkey Orthodoxy was declining very sharply while his own power was severely limited by the secular authorities.

     The example provided by the EP encouraged other Local Churches to carve out overseas empires for themselves. Thus, as pointed out by Lev Regelson at the beginning of this article, the Moscow Patriarchate now has “colonies” in Africa and all around the world; and the same applies to the Serbian, Bulgarian, Romanian, Antiochian, Alexandrine and even Albanian Churches. The only Local Churches which still apply the territorial principle in anything like its original meaning are the State Church of Greece and, to a lesser extent, the Patriarchate of Jerusalem, which do not allow any other jurisdictions on their canonical territories and are severely restricted (by the Ecumenical Patriarchate) in having “colonies” overseas.

     The absurdity of the situation is illustrated by the names of the bishops. Take, for example, Britain, where the bishops of Thyateira, Diokleia, Telmessus, Sourozh and Sergievo all have flocks - but none in their titular dioceses, which have been defunct for centuries (except for Sergievo)! Only the ROCOR bishop was (until the 1980s) more realistically called “of Richmond and Great Britain”. By their titles these bishops evidently wanted to indicate their submission to their imperial heads in Moscow or Constantinople rather than the real identities of their flocks. Only the ROCOR bishop, being a “rebel”, could preserve the territorial principle in his title.

     After the fall of communism in 1991, some of the global jurisdictions began to falter. The most dramatic collapse was that of ROCOR, which (apart from substantial “rebel” groups) entered into communion with the MP in 2007. This demonstrates both the importance of having a territorial base (which the MP had but ROCOR did not) and the continuing pull of ethnic ties in World Orthodoxy. And by “ethnic ties” we mean old, Orthodox ethnic ties (Greek, Russian, etc.); for Local Churches based on more recent ethnic groups seem to be less successful. Thus the “Orthodox Church of America” attracts only a minority of the American Orthodox, and has no global empire…

5. The Restoration of Local Churches

     As for the True Orthodox, they, too, tend to have global jurisdictions (the TOCs of Greece, Russia, etc., several for each country). The difference is that quarrels about the faith are more important for the True Orthodox, so that they are divided both from the World Orthodox (because of the heresies of ecumenism and sergianism) and among themselves (usually because of canonical differences, but also partly because of race). The canonical differences among the True Orthodox often come down to the question: where or what is the Local Church (of Greece, Russia, etc.)?

     Now if the hierarchy of a Local Church has fallen into heresy and therefore out of the Orthodox Church, it is reasonable to assume that that minority of hierarchs, priests and laity who remain faithful to the truth now constitute the Local Church. For, as St. Sophronius of Jerusalem writes: “If any should separate themselves from someone, not on the pretext of a [moral] offence, but on account of a heresy that has been condemned by a Synod or by the Holy Fathers, they are worthy of honour and approbation, for they are the Orthodox.”[5] And, as St. Nicephorus of Constantinople writes: “You know, even if very few remain in Orthodox and piety, then it is precisely these that are the Church, and the authority and leadership (concerning) the ecclesiastical institutions remains with them.”[6]

     However, two problems tend to arise at this stage. The first is that the True Orthodox are divided among themselves – about, for example, the degree of the fall of the official Local Church, whether it still has grace or not. In this case, it is not obvious how to decide which of the two or more groups constitutes the true Local Church, or whether several or all of them do. The former mechanism for settling ecclesiastical disputes – appeal to the decision of the Synod of the official Local Church – no longer exists. Sometimes appeal can be made to another Local TOC to mediate, as when the “Matthewite” TOC of Greece appealed to ROCOR in 1971. But it is not clear whether any of the groups is obliged to accept the decision of this “foreign” TOC…

     A second problem relates to the size of the TOC, and whether it has bishops or not. It may be that the TOC in question has no bishops, and is obliged to turn for help to other TOCs. The question then arises: is the very small TOC now truly autocephalous, or does it form part of the larger TOC to which it has turned for help?

     The example of the TOC of Greece is important here. In 1924 the official Church of Greece fell into schism by introducing the new, Grigorian calendar. Those who refused to follow the official Church into schism formed the movement of the True Orthodox Christians of Greece. At first, the TOC consisted almost exclusively of laypeople with a very few priests (although more priests came to their help from the autonomous monastic republic of Mount Athos). By the early 1930s the movement had swelled to some hundreds of thousands of people – in spite of the fact that they had no bishops. In 1935 three bishops joined them from the official Church. In 1955 they again found themselves without bishops, but in 1971 ROCOR officially restored their hierarchy. Throughout the period from 1924 to the present day the True Orthodox Christians of Greece have considered themselves to be the Local Church of Greece – and there is no good reason to deny them this title. Nor did ROCOR attempt to subsume them into their own Church or in any way restrict their independence, as befitted a true Local Church. In supplying the Greeks with bishops the ROCOR bishops saw themselves as helping a sister Church to re-establish herself – no more.

     A similar example is provided by the True Orthodox Christians of Cyprus. This Church was in communion with the “Matthewite” True Orthodox Christians of Greece, and received her first bishop from them in 1948. Although small and at no time with more than one bishop, this Church’s autocephaly was recognized by the TOC of Greece.[7]

     A third example is provided by the True Orthodox Christians of Romania. After the calendar change in 1924, the True Orthodox Christians of Romania had no bishop and only one priest. In spite of this, and fierce persecutions from the State Church, they received their first bishop in 1955 and now have a large Church with a full complement of bishops.

     From these examples it follows that neither smallness of size nor paucity of clergy can deny the right of those few Orthodox Christians who have resisted a dominant heresy on the territory of a Local Church to call themselves the true successors of the Local Church. We have quoted the words of St. Nicephorus: “Even if very few remain in Orthodox and piety, then it is precisely these that are the Church, and the authority and leadership (concerning) the ecclesiastical institutions remains with them”. This must be accepted in principle, whatever the practical difficulties that these “very few” may encounter in maintaining an independent ecclesiastical existence...

     Against this thesis it may be objected that to call a group of Christians without a bishop a Local Church is to contradict our first basic principle: “the primary unit of the Local Church is the bishop and the Christians of the territory he administers”. Moreover, if the mark of a Local Church is its autocephaly (or, at any rate, autonomy), how can it be autocephalous (that is, with its own head) if it is in fact “acephalous” (without a head)? Is not any other view a form of Protestantism?

     Of course, if a group of Christians finds itself deprived of true bishops in their own Local Church, they should seek to find one in another Local Church; for there is no doubt that without a bishop they will be severely hampered in their activity and cannot survive in this condition for long. However, this does not mean that they are necessarily “acephalous” if they do not have an earthly bishop. If they are baptized and confess the true faith, and are not voluntarily without a bishop, then they remain members of the Church, whose Head is Christ. “For it is better to be led by no one,” says St. John Chrysostom, “than to be led by one who is evil. For the former indeed are often saved, and often in peril, but the latter will be altogether in peril, being led into the pit of perdition”.[8] Even if they are without a bishop on earth, they are still under the omophorion of the Bishop of bishops, the Lord Jesus Christ. For “where two or three are gathered together in My Name, I am there in the midst of them” (Matthew 18.20), said the Lord. And again the Apostle Peter says: “You were like sheep going astray, but have now returned to the Shepherd and Bishop of your souls” (I Peter 2.25). It is not Protestantism to consider such Christians within the Church: rather, it is Romanism to consider that a Christian without an earthly bishop is necessarily outside the Church. So a Local Church that has been deprived of its Local Head is not dead so long as there are members of the Church that still retain their bond with the Head of the Universal Church, the Lord Jesus Christ.

     Moreover, even if the members of this Local Church acquire another Local Head from another Local Church, this must be considered only a temporary “transplant”, as it were, until the Local Church can acquire a bishop of its own again. Let us take as an example the Church of Serbia, which fell into the heresy of ecumenism in the 1960s. In the 1990s, a revival of Orthodoxy took place there when some Serbian monks from Mount Athos returned the True Faith to their Homeland. Since then, the Serbs have been served by a bishop from the TOC of Greece – but without ceasing to call themselves, and being in fact, the TOC of Serbia. Now the desire of all those who love Serbian Orthodoxy must be that the TOC of Serbia will become strong enough to cease to need a “transplant” from her sister Church, and will acquire a bishop or bishops of her own in order to demonstrate to the world, and especially to the apostate ecumenists in Serbia itself, that the Local Church – the true Local Church - of Serbia is alive and well.

     For if a Local Church has only recently fallen into heresy, it must be desirable to attempt to restore this Church by giving her her own bishops as soon as possible, rather than destroying her as an independent unit and subsuming her indefinitely under some other Local Church. And this for two major reasons: it will strengthen those who have remained faithful to Orthodoxy, and it will facilitate the conversion of those who have fallen away. For historical experience has demonstrated without a doubt that faith is strengthened in a people if the faith can be shown to be native, that is, already linked to the land by deep bonds of language, race, tradition and statehood; so that in converting to Orthodoxy the people feel that they are returning to their own native Church rather than joining a foreign one.

     It is a different matter, of course, if the Local Church has been dead for many centuries, or if the land is pagan. In this case, the land must be considered to be missionary territory, and remain under the tutelage of a “Mother Church” in another country until Orthodoxy is firmly implanted in it. Even then, however, as is proved by the practice of the best missionaries, such as St. Innocent in Alaska or St. Nicholas in Japan, the aim must be to create the conditions for Local, autonomous or autocephalous Churches, with their own native clergy and with services in the native language, as soon as possible…

Conclusions

I.     The Orthodox Church, unlike the Roman Catholic Church, is composed of Local Churches governed on the territorial principle by Synods of Bishops.

II.   The boundaries of Local Churches have fluctuated greatly depending on political changes, the movements of peoples, and the rise and fall of Orthodoxy in different parts of the world.

III.   Over the centuries the territorial principle has been distorted by political pressures and heterodox ideologies, such as phyletism and global imperialism, until now it is hardly to be found.

IV.     The restoration of the Local Church must go hand-in-hand with the restoration of the territorial principle. Where possible, the pre-revolutionary Local Churches should be restored with bishops and priests living on the territory of the Local Church.

V.     It is impossible to predict the future map of the Local Orthodox Churches. Much will depend on whether an Orthodox empire will arise to regulate the relations of the Churches. In any case, it is hoped that the distortions of the past will be eliminated, and the principle of territoriality reasserted.

March 28 / April 10, 2008.


[1] Regelson, “O kanonicheskikh osnovaniakh Katakombnoj Tserkvi”, report delivered on January 28, 2008; www.portal-credo.ru/site/print.php?act=lib&id=2073 (in Russian).

[2] Eugene Pavlenko, “The Heresy of Phyletism: History and the Present”, Vertograd-Inform, September, 1999.

[3] Pavlenko, op. cit.

[4] Pavlenko, op. cit.

[5] St. Sophronius, P.G. 87, 3369D-3372A.

[6] St. Dionysius, Apologeticus Minor, 8, P.G. 100, 844 D.

[7] Personal communication of Archbishop Andreas of Athens to the present writer, 1978.

[8] St. John Chrysostom, Homily 34 on Hebrews, 1.

                                                                    * * *

                            Я ПРИШЕЛ СПАСТИ ГРЕШНИКОВ.

                                                            П. Котлов-Бондаренко

                                                                            Сам Господь сошел на землю,

                                                                            Чтобы грешников спасти.

                                                                            Он открыл нам путь спасенья

                                                                            И Свое Слово нам вручил,

                                                                                        Дабы мы познали Бога

                                                                                        И шли Его святым путем –

                                                                                        Исполняли б Его волю,

                                                                                        Чтоб войти в Отцовский Дом.

                                                                            Но что же ныне нам мешает

                                                                            Слова Господа принять

                                                                            И Его святую волю

                                                                            От всего сердца выполнять?

                                                                                        В этом будет наше счастье,

                                                                                        Какого в Мире не найти, -

                                                                                        Сам Господь пребудет с нами

                                                                                        И сможет нас в Свое царствие ввести.

                                                                    * * *

ABOUT  DEATH  AFTER  DEATH

Seraphim Larin

It was in Eden that the snake, in responding to Eve’s doubts concerning the threat of death for disobedience, said: “Ye shall not surely die” (Gen. 3:4). In believing the father of lies, Adam and Eve made all humanity mortal. As a consequence, having entered the world, omnivorous death mows down everybody indiscriminately: the rich and the poor, famous and the unknown, leaders and their subordinates, the healthy and the ill. In a frank conversation with Count de Montholne in 1821, the great conqueror, Napoleon Bonaparte exclaimed: “I will die and my body will return to earth and become food for worms. Such is the fate of him that was named the Great Napoleon! What a great chasm that exists between my insignificance and Christ’s eternal Kingdom!” When another great conqueror – Alexander the Great was dying, he requested that upon his burial, one of his hands remain outside the coffin as a witness that he was a mere flawed, corruptible mortal who had achieved nothing in this life and whose body decomposes just the same as any other.

Before death, every person’s life appears before him, and he suddenly realises that all his “conquests” are nothing in the face of immortality.

However, it is not death itself that is frightening, but its consequences; behind death’s door eternity is revealed, in which there are two paths: a bright one that leads us to the blessed presence before God, generously sharing with us His unlimited love; and the other, that leads us down into the dark fate of the hater of Christ – the devil and his servants. We structure our future in this life: we prepare our place in eternity: we realise our own fate.

“The death of a sinner is terrible” – declares the Prophet David. Ungodly Voltaire, renowned throughout the whole world, whose “pen was mightier than the sword”, conqueror of minds, the “enlightener of Europe”, the “liberator” of morals and promoter of immorality, was dying from a stroke – slowly and agonisingly. His close friends recorded his frightening demise: “Because his agonies only increased through our presence, he cursed us all the time, constantly exclaiming: ‘Go away! You are the ones who have brought me to this state! Leave me I tell you, go away! What miserable glory you have prepared for me!’” He attempted to smother his suffering with a written confession, which was prepared and signed by him, and read before him. However, all was in vain. Two months before his death, he was tortured with internal agonies, at times grinding his teeth in a feeble hatred against God and people…On occasions, having turned away his face, he would invoke: “I must die – forsaken by God (Whom he despised) and everyone!” Not being able to bear this spectacle, his nurse occasionally kept uttering: “I would never agree to be witness to the death of another godless individual for all the wealth of Europe.”

Another “great” representative of this world, L.N.Tolstoy – whose own death was not an easy one - could never understand as to why his peasants passed away so quietly and peacefully… a Christian ending.

Normally, people either don’t think about hell, or reject it fully, or imagine that after death they would arrive there, where “there shall be no more death, nor sorrow, nor crying”. Philosophies that promote libertine behaviour and impunity only tend to reinforce in a person the theories of contemporary notables of medicine, like doctors E.Kubler-Ross, Moodie, Professor Ring and others. They all confirm that those who had spent time beyond life’s boundary and returned (out of body experience), have experienced exceptionally “positive feelings.” These doctors had written many books about this ostensibly “positive” spending of time beyond the grave by patients, after they had been pronounced clinically dead.

From the Holy Gospel, the teachings of our Church, writings of the Holy Fathers, from the lives of Saints and finally from personal experience, we know that the life hereafter can be quite dismal. Indeed, it could be quite the opposite - agonising  and eternal. Even contemporary medicine has studies that testify to the “negative” suffering of people that had spent time being clinically dead, as well as “negative” torments of those, on the eve of their deaths. Unfortunately, contemporary psychiatry – for whatever clandestine reasons - remains mute on these cases.

In 1993, an American doctor – Maurice C. Rowling – an eminent cardiologist and specialist in clinical deaths, president of the Institute of Cardiologists in the State of Tennessee, former physician to President Eisenhower, wrote a book titled “To Hell and Back”. In it, he cites many examples where people that had experienced clinical death, landed in hell but initially didn’t want to reveal this. Having gathered many testimonies as to the existence of the “negative” side of life beyond the grave, he sent copies of them to: Kubler-Ross, Ring, Moodie and others, proposing to organise a meeting with his patients that have experienced hell in the world hereafter. Unfortunately, he received no response from any of them, except Kubler-Ross. She declined the meeting under the pretext that the investigations were finished, and they were unwilling to return to the subject.

It should be noted that doctors Kubler-Ross, Moodie and others, who were mentioned in Father Seraphim Rose’s book “Soul after death”, have since travelled far along the path of truth distortion. Doctor Moodie is currently a specialist in the diverse realms of shamanism and occultism, holding lectures and seminars, where he teaches how to pass your mind through mirrors and crystals. He turned his house into a temple to the Greek god of medicine, Asclepius. Doctor Kubler-Ross busied herself with spiritism, and in her practice calls upon the spirits of Salema, Anka and Villi – even recording their voices on tape. UFO’s, shamanism and spiritism had captivated Doctor Ring, attempting to bring all of them into a single configuration.

Apparently death doesn’t frighten them, as they have created for themselves a fantastic perception of the future after death, and if they don’t change, they will realise their lethal self-delusion upon separation of body and soul – when its too late, and then a cry of innocence will not be heard from the depths of hell!

The death to some unbelievers can bring about ineffective fear. As an example, Sigmund Freud, the father of contemporary psychoanalysis had a mortal fear of death. Notwithstanding the fact that he was a doctor, he even refused to come close to cadavers. Once, while having a discussion with another “father” of psychoanalysis, Jung, Freud fainted when Jung went into an enthusiastic description of death and cadavers. Later, he accused Jung of subconsciously wishing his demise. This accusation was taken quite seriously by Jung, and for the next 6 years of their collaboration, he was as he wrote, “on the edge of a nervous breakdown”, fearing that he would indeed kill Freud. And these are the fathers and founders of psychiatry and psychology, inspirers of contemporary medical “lights” – Moodie, Kubler-Ross and many others.

Jung likewise practiced spiritism, having written his work “Septem Sermons and Mortuos” under the influence of the summoned spirits. As he writes: “My whole house was full of spirits, packed to the doors, and the air was that heavy that I could hardly breathe… It was here that I was inspired and began to write, and over a period of three nights, I had finished my work.” The leader of the spirits and Jung’s acknowledged friend and mentor was none other than Philimon. He had met him at the very beginning of his venture into spiritism. In describing his outer appearance, Jung wrote that he had “horns and wings” and “had a limp in one leg”, this “wise old man”. He also reminded him of Goethe’s Faust!

It is to the demons’ advantage to reject the existence of eternal suffering, which has been prepared for them and their father – the devil. In following their motivators, the adaptors – some of the authorities of contemporary medicine - also reject the sad fate of fallen souls. The sobering and life-saving thought of eternal suffering is quite alien to them.

“Remember your last day and you will never sin”. Just like fear of God, fear of death can appear as the beginning of wisdom, the beginning of conversion. While out walking one day, the Byzantium Emperor Isaac 1 got caught in a storm. In running toward shelter from the surrounding flashes of lightning, one bolt of lightning crashed right next to him. This shook him up so much that he uttered: “I have seen the closeness of death! And what have I done for my soul? Nothing”. He returned to the palace and abdicated, entered a monastery, was tonsured and became its gatekeeper.

“Just as it is impossible for a hungry person not to think of food, so it is impossible for a person to be saved that does not think of death and Final Judgment”, writes Saint John Climactus. How many offences had not been committed because of the thought of eternal suffering, and how many souls inherited eternal life because of the sobering thought of death!

“My brothers, let us not deny the existence of Gehenna so as not to end up in it” writes Saint John Chrysostom, “because he who doesn’t believe in its existence, becomes lazy and remiss in good deeds. And a lazy and neglectful person in good deeds, will reach a stage of unrepentance and undoubtedly will end up in hell. Let us unreservedly believe in Gehenna and discuss it constantly, and then we will not fall into sin so easily and quickly. Because just like bitter medicine, thoughts on sufferings in hell cure and avert evil”.

Let us treat physical death as the final earthly step toward eternity…  let us treat life on earth as the determinant of our eternal future… and let us hold fast to Christ’s Truth… notwithstanding that the vast majority “walk in a false spirit” and regard the true faithful as schismatics and disrupters, because “the stone which the builders rejected has become the chief cornerstone”. It is only through resolute commitment to true life and belief, can we face with calm certainty that “mercy and truth go before Your face” (Psalm 89:14). 

* * *

" Христианин, пройди мысленными взорами все, что возвестило нам Евангелие о Рождестве Христовом, и найдешь здесь изменение к новой жизни всего человеческого естества всех наших обычаев, всех понятий. Скорбишь ли ты о том, что подвергся неправедному гонению? Но ведь не правее же ты, чем Христос, преследуемый злочестивым Иродом. Скорбишь об изгнании и ссылке? Вспоминай бегство во Египет. Тяготишься ли игом  закона? Взирай на обрезание Господа и принесение в храм в 40-й день.  Или тебя огорчает, что должен ты повиноваться худшему тебя, будучи сам прсвещеннее и лучше других? Но более тебя превосходил Иисус старца Иосифа и,  однако,  повиновался ему. Почитаешь ли твоего наставника или начальника человеком случайным, недостойно занявшим начальство? Но Господь Иисус мнимого отца чтил, как истиннаго. Итак, пойми, что тягота жизни не в труде, не в бедости, не в послушании, не в перенесении обид и даже гонения, - нет, но в том, чтобы считать для себя потребным праздность и богатство, своеволие и постоянное веселие. Все это отнимает у человека радость бытия, все это и бывает причиною и питанием в нем злых страстей и пороков, и от всех этих заблуждений избавил нас Господь, осветив Своим раждеством и бедность, и терпение обид, и тяжкий труд и унижение. Вот почему воспевает ныне вселенная: "Рождество Твое, Христе Боже наш, возсия мирови свет разума".

Митрополит Антоний

* * *

   ПРОИСХОЖДЕНИЕ ЗАКОНА О ПРЕСТОЛОНАСЛЕДИИ В РОССИИ

                                                                                                Епископ Иоанн (Максимович)

                                                             

     "Помянухъ дни древнiя и поучихся". (Псаломъ 142,5).
     
Въ началъ 1925 года Блаженнъйш
iй Митрополитъ АНТОНIЙ поручилъ мнъ, проходившему тогда Богословскiй факультетъ Бълградскаго Университета, составить докладъ O ПРОИСХОЖДЕНIИ ЗАКОНА о ПРЕСТОЛОНАСЛЪДIИ въ РОССIИ для выясненiя того, насколько данный законь соотвътствуетъ духу русскаго народа и вытъкаетъ изь его исторiи. Получивъ благословенiе отъ Владыки Митрополита и имъя горячее желанiе точно освътить вопрос, я приступилъ къ работъ въ день памяти св. ФИЛИППА, Митрополита Московскаго, 9-го января 1925 года и закончилъ таковую 14-го августа того же года, въ канунъ праздника УСПЕНIЯ БОГОРОДИЦЫ - храмового дня Московскаго Успенскаго Собора и Кiево-Печерской Лавры, имъвшихъ величайшее значенiе въ исторiи русскаго народа. Вмъсто короткой докладной записки получилось довольно большое изслъдоваше, содержанiе котораго было мною изложено тогда въ краткой статьъ, напечатанной въ Бълградъ. Самый же трудъ в цъломъ не былъ напечатанъ до сего времени. Ввиду просьбы о его напечатанiи призываю Божiе благословенiена его изданiе, желая, чтобы читающiе его почерпнули себъ пользу и назиданiе.
     
     IОАННЪ, ЕПИСКОПЪ ШАНХАЙСКIЙ.
     
     5 марта 1936 года. Память князя Феодора Смоленскаго и чадь его Давида и Константина.
     
     Настоящая государственная жизнь Руси начинается с Владимира Святого. Бывшие до него князья были не столько государями-правителями, сколько завоевателями, для которых не так важно было благоустроить собственную страну, сколько покорить себе или заставить платить дань какую-нибудь богатую землю. Еще Святослав предпочитал жить в покоренной им Болгарии, а не в своей столице. Принесенное в Россию христианство сначала Ольгой, имевшей большое влияние на старших внуков своих - Ярополка и Олега, а затем окончательно святым Владимиром Красное Солнышко, крестившим Русь, положило твердые устои российской государственности. Христианство связало общей культурой княжеский род норманнского, как утверждают, происхождения и многочисленные славянские и чужие племена, составлявшие население древней Руси, оно научило князей смотреть на себя как на защитников слабых и угнетенных и служителей правды Божией, а народ оно научило в них видеть не просто вождей и военачальников, а лиц, коим власть дана Самим Богом.
     
     Однако государственные воззрения русских людей XI и двух последующих веков сильно отличались от соответственных понятий теперешнего времени. Власть над Русской землей принадлежала не одному определенному лицу, а всему княжескому роду в совокупности. Отдельные князья лишь осуществляли эту власть в различных землях, составивших Российское государство, сообразуясь при этом с местными бытовыми условиями. Возглавлял княжеский род киевский князь, называвшийся великим князем и бывший "вместо отца" остальным князьям. Отношения великого князя к другим князьям были не столько государственно-правовыми, сколько семейно-нравственными. Он был главой княжеского рода и старшим братом-советником всех остальных князей. Однако в важных делах созывались княжеские съезды, своего рода семейные советы. Остальные князья должны были слушать его как отца (завет Ярослава Мудрого), но проявляемое князьями своеволие и непокорность старшему, не имевшему достаточной силы заставить других князей себе повиноваться или хотя бы с ним считаться, были главным недостатком этого строя, бывшим причиной его падения. Великим князем был старший в роде. Остальные члены княжеского рода получали уделы, на которые была разделена вся тогдашняя Русь.
     
     По первоначальному правилу при распределении уделов соблюдался принцип старшинства: чем старше был князь, - тем лучший удел доставался ему. По кончине великого князя киевский стол должен был заниматься следующим по старшинству, удел этого доставался следующему за ним и т. д., все князья как бы по лестнице должны восходить к киевскому престолу. Однако этот порядок не соблюдался точно. Одной из причин этого было правило, что член рода, отец которого умер до получения княжения, считался изгоем и не мог получить удела. Обиженные судьбой князья силою оружия заставляли остальных князей признавать и за ними право участия в распределении уделов. Споры между князьями приводили нередко к тому, что князь владел уделом не столько по указанному правилу, сколько на основании захвата, признанного со стороны остальных.
     
     С другой стороны, не оставалось пассивным и население при переходе княжеского стола в другие руки. Нередко оно само призывало кого-нибудь из князей, или, наоборот, ввиду народных неудовольствий князь принужден бывал удалиться. Это вскоре свело на нет систему "лествичного восхождения". Князья большею частью стали получать уделы в своей "отчине", т. е. там, где владел их отец. В Черниговско-Северской земле утвердилась линия Святослава Ярославича, Переяславской - Всеволода и т. д. Наряду с этим продолжались, однако, "искания столов" князьями и смена князей самим населением. Государственное устройство какой-нибудь области не мыслилось без возглавления ее князем. "Князя с ними не было, а боярина не все слушают", - говорит летописец, объясняя причины военной неудачи. Князьями были все члены княжеского рода, т. е. законнорожденные княжеские сыновья, и лишь только они. Когда в 1187 году галицкий князь Ярослав Осмомысл, умирая, оставил стол своему незаконному сыну Олегу, галичане прогнали последнего (любовница Ярослава, Анастасия, была ими сожжена еще при его жизни) и поставили князем законного - Владимира. Известен лишь единственный случай, что княжение захватил боярин, не принадлежавший к княжескому роду, - это галицкий боярин Володислав, наложивший этим на себя несмываемое пятно в глазах современников.
     
     Единство княжеского рода и единый митрополит были олицетворением единства Руси в удельный период и предохранили ее от распадения на ряд отдельных государств. Главой княжеского рода, как было уже сказано, был великий князь, которым должен был быть старший член рода. Были случаи, что великим князем делался не старший, но это всегда рассматривалось как исключение из правила. Когда Святослав Ярославович, изгнав своего брата Изяслава, захватил киевский престол, преподобный Феодосий убеждал его вернуть престол брату и не хотел сначала поминать его как князя, а потом хотя и поминал его, но после законного Изяслава. Владимир Мономах долго не соглашался занять киевский стол помимо старших двоюродных братьев, несмотря на настойчивые просьбы киевлян. Но природные качества и авторитет Мономаха настолько возвышали его, что и народ, и князья лишь в нем видели лицо, могущее явиться примирителем раздираемой усобицами Руси. По смерти Святополка Изяславовича Владимир в 1113 году, помимо Святославовичей, сделался великим князем, а в 1116 году Ефесским митрополитом Неофитом венчан на царство. Мономах своим авторитетом сумел примирить князей и успокоил немного терзаемую Русскую землю. Но по смерти его вновь начались усобицы. Русь гибла от набегов половцев, междоусобных войн, постоянной смены князей, переходивших на лучшие уделы. Народ начал переселяться на север, где зародился новый центр русской государственности.
     
     Благоустройство Суздальско-Ростовского княжества начал младший сын Мономаха - Юрий Долгорукий, долго там княживший и скончавшийся в 1157 году великим князем киевским. Его дело продолжил его старший сын Андрей. Сделавшись великим князем, Андрей, не поехав в Киев, остался жить на севере, при этом не в старых городах Ростове или Суздале, а в небольшом тогда своем городе Владимире, ему лично обязанном своим возвышением и благоустройством. Андрей ясно стремился к уничтожению старого государственного устройства и установлению едино- и самодержавия. С князьями он обращался как с подчиненными, отдавал им приказания, сам назначал им уделы, а непокорных изгонял из Русской земли. Такою деятельностью Андрей возбудил во многих сильное неудовольствие, и 30 июня 1174 года был убит заговорщиками в своем селе Боголюбове. Жители Владимира с плачем встретили его святые мощи, принесенные туда 4 июля и доселе там нетленно почивающие.
     
     Великокняжеский престол наследовал его брат Всеволод Большое Гнездо, продолжавший жить во Владимире. Северная Русь сравнительно с Южной пользовалась большим благополучием и спокойствием. В то время как на юге переходили с удела на удел, на севере князь старался облагоустроить свою область, увеличить и украсить свой стольный город. Население южных княжеств, переселяясь на север, заселяло новые княжества, основывая новые города, часто называемые при этом именами городов, из которых переселялось (Галич, Переяславль и т. д.). На князя это население смотрело как на хозяина и чувствовало свою зависимость от него. Всеволоду должен был наследовать на великокняжеском престоле его старший сын Константин. Но он навлек на себя гнев отца тем, что не хотел дать Владимиру старшинство перед Ростовом. Собрав на совете духовенство и дружину, Всеволод решил старшего сына лишить старейшинства и передать его второму сыну, Юрию. После смерти отца Юрий сделался было великим князем, но вскоре у него произошло столкновение с Новгородом и некоторыми князьями, которые вспомнили, что он занимает престол в нарушение права старшего брата, и решили восстановить старый порядок. Войска встретились на реке Липице. В стане Георгия были уверены в победе, но и там некоторые дружинники колебались в правоте своего дела и советовали добровольно вернуть старейшинство Константину. Войска Георгия были разбиты, и по мирному договору великим князем сделался Константин. После смерти Константина Георгий, уже по праву старшинства, сделался опять великим князем и оставался им до мученической кончины своей в битве на реке Сити 4 февраля 1237 года. Это был последний независимый великий князь удельной Руси.
     
     Отсутствие власти и силы у великого князя, ссоры и несогласия между князьями и общая разруха слишком обессилили Русскую землю, чтобы она могла устоять перед татарской силой, все сокрушавшей на своем пути. Татары, покорив Русь, оставили ей прежнее внутреннее устройство, но князья должны были получать утверждение в Орде. После смерти Св. Георгия старшим князем оказался его брат Ярослав, который и был утвержден великим князем.
     
     В это время Русь окончательно разделилась на ряд отдельных княжеств - Тверское, Ярославское и т. д. В каждом княжестве правила определенная княжеская линия. Члены этой линии получали уделы лишь в пределах своего княжества, дробившегося на все большее количество маленьких уделов. Старший князь назывался великим князем - Тверским, Суздальским и т. д., старейший же из этих великих князей с ханского утверждения именовался великим князем Владимирским и всея Руси. С конца XIII века великие князья, получая великое княжение всея Руси, не переезжают во Владимир, а лишь именуются владимирскими, продолжая жить в своем родовом княжестве. По смерти удельного князя удел его делится между его сыновьями, причем вдова часто получает маленькую волость в пожизненное владение. За отсутствием сыновей наследуют братья или следующие ближайшие родственники из княжеской линии этого великого княжества.
     
     Когда в 1243 году, после смерти ярославского князя Василия (вспоминаемого Церковью 3 июля вместе с братом Константином, скончавшимся до него), княжившая в Ярославле линия прекратилась, престол перешел к единственной дочери Василия - Марии, и князем сделался женившийся на ней смоленский князь Феодор. Мария через несколько лет скончалась. Тогда мать ее, княгиня Ксения, с боярами объявила, что так как княжество наследовала Мария, а не Феодор, то после смерти ее законным и природным князем является их единственный малолетний сын Михаил. Феодор, находившийся в это время в Орде, по возвращении своем не был впущен в город "как инородный князь" и принужден был удалиться, а опека над малолетним князем перешла к Ксении. Но через несколько времени князь Михаил умер. Ближайшим родственником почившего князя теперь являлся его отец Феодор, и он, за отсутствием других ярославских князей, опять занял ярославское княжение и княжил до своей смерти в 1286 году, оставив в наследство ярославское княжество сыновьям своим от второго брака с крещеной ханской дочерью - Давиду Константину, так же, как и отец, прославившимся святостью и чудесами (память их 19 сентября).
     
     Великим князем всея Руси хан утверждал обыкновенно старшего в роде. Перечисляя 15 великих князей, княживших в период с 1212 по 1328 гг., историк С. Ф. Платонов отмечает, что только трое из них захватили великое княжение с явным нарушением порядка старшинства. Однако великий князь не имел никакой силы и авторитета, другие князья не слушались и даже часто враждовали с ним, стремясь его ослабить. Споры между князьями о праве на звание великого князя еще более разоряли и без того разоренную Русь.
     
     Южная Русь, эта колыбель России, начинает подпадать под власть литовских князей. Сначала это не вносило особых перемен в южнорусскую жизнь. Казалось, что идет лишь перемена династии и подчинение не великому князю всея Руси из дома св. Владимира, а великому князю литовскому, даже принявшему титул Литовского и Русского. Литовские князья, садясь на русские уделы, принимали православие и русскую культуру, женились на русских княжнах, иногда даже подчинялись не литовскому, а русскому великому князю. Св. Довмонт - князь литовского дома - прославился святостью и на вечные времена сделался защитником Пскова. Но это было вначале. Последовавшее затем соединение Литвы с Польшей и введение в ней католичества подвергли Южную и Западную Русь, перешедшую под другую власть, страшному порабощению. Митрополиты российские еще после разорения Киева татарами переехали на север и жили большею частью во Владимире, объезжая и другие города. Южные князья стали тогда домогаться особого митрополита.
     
     Последние знаки единой русской государственности исчезли бы, если бы не нашелся новый центр, объединивший Русь, и не изменилась вся система государственного управления. Этим центром была Москва - до середины XIII века маленький городок, а при Александре Невском доставшаяся его младшему сыну Даниилу. Мудрый св. Даниил сделал из своего маленького удела сильное и спокойное княжество. После него княжили его сыновья. Св. митрополит Петр, объезжая города, познакомился с князем Иоанном, замещавшим своего старшего брата Юрия, ведшего тогда бесславную борьбу за великое княжение со своим двоюродным дядей святым Михаилом Тверским. Святитель полюбил князя Иоанна и прозрел будущее Москвы. Он посоветовал князю заложить каменную церковь во имя Успения Богородицы, сказав при этом: "Если меня, сын, послушаешься, храм Пречистой Богородицы построишь и меня успокоишь в своем городе, Бог благословит тебя и поставит выше всех других князей, и распространит город этот паче всех других городов; и будет род твой обладать местом сим вовеки; и руки его взыдут на плечи врагов ваших; и святители поживут в нем, и кости мои здесь положены будут". 21 декабря 1326 года святитель Петр скончался и был погребен в собственноручно им устроенном гробу близ жертвенника строящегося храма. Великим князем в это время был Александр Михайлович Тверской, а Московским князем - Иоанн, наследовавший Юрию. Но вскоре в Твери народ перебил татар. Хан лишил Александра звания великого князя и дал его Иоанну Даниловичу. Став великим князем, Иоанн деятельно продолжал увеличивать Московское княжество, присоединяя к нему соседние уделы. Иногда употреблял оружие, иногда родственные связи, подкуп, убеждения. Он требовал, чтобы и остальные князья его слушались. С татарами же умел мирно ладить и этим доставил успокоение измученной Русской земле. "С тех пор, как сел он на великое княжение, - говорит летописец, - бысть тишина велика по всей русской земле на сорок лет и престаша татарове воевати Русскую землю". Иоанна в его деятельности поддерживал преемник св. Петра - св. митрополит Феогност. Когда бывший великий князь Александр Тверской отказал в повиновении Иоанну и укрылся в Пскове, митрополит Феогност отлучил псковитян от Церкви, чем заставил Александра покориться. Перед смертью Иоанн Калита разделил свое княжество трем своим сыновьям, город же Москву завещал им всем. После его смерти хан утвердил в великом княжении его старшего сына Симеона (1341 г.). Симеон не только продолжал объединение Русской земли вокруг Москвы, но и весьма властно обращался с остальными князьями, которые прозвали его за это Гордым. С братьями своими, Иоанном и Андреем, он заключил договор, скрепленный крестным целованием на гробе отца, о том, чтобы действовать им во всем сообща и заодно. Братья обещались держать Симеона "в отца вместо", а он - советоваться с ними в важных делах. В этом договоре в первый раз удельные князья, обращаясь к великому князю, называют его "господин великий князь". В 1353 году от моровой язвы скончались великий князь Симеон и младший брат Андрей. Удел Андрея перешел к его маленькому сыну Владимиру, среднему брату Иоанну, соединившему, таким образом, в своих руках две трети Московского княжества и получившему от хана ярлык на великое княжение.
     
     Представитель старшей линии, князь Константин Васильевич Суздальский, пытался было сам сделаться великим князем, но безуспешно. Иоанн Иоаннович был великим князем в течение шести лет, заслужив наименование Кроткий. Умирая, он оставил двух сыновей, из коих старшему, Димитрию, было девять лет, и которые наследовали его удел. Старший из суздальских князей, Андрей Константинович не захотел искать великого княжения: он видел, что на Руси устанавливается уже новый порядок, и идти против него считал лишь тратой времени и средств. Искателем великого княжения явился следующий за ним по старшинству его брат, князь Димитрий Константинович. Борьба за великое княжение закончилась, однако, тем, что великим князем был утвержден малолетний Димитрий Иоаннович Московский. Конечно, он сам не мог отстаивать перед ханом своих прав. За него это сделали московские бояре, возглавляемые преемником св. Феогноста - святым митрополитом Алексием.
     
     Димитрий Константинович должен был смириться перед новым порядком преемства великокняжеской власти и выдал за великого князя свою дочь, прославленную впоследствии св. великую княгиню Евдокию, в иночестве Евфросинию (память 7 июля). Вскоре самому Димитрию Константиновичу пришлось прибегнуть к защите великого князя. По смерти старшего суздальского князя Андрея младший брат, Борис, помимо Димитрия захватил Нижний Новгород. Димитрий Константинович за разрешением спора обратился к великому князю. Слова пятнадцатилетнего Димитрия Иоанновича не оказались достаточно авторитетными. Тогда, по повелению святителя Алексия, преподобный Сергий, поехав в Нижний, потребовал от князя Бориса явки в Москву и после его отказа затворил в Нижнем Новгороде все церкви. Борис должен был покориться и уступить Нижний Новгород своему брату. При Димитрии Иоанновиче значение великого князя весьма возросло.
     
     Самые сильные удельные князья - тверской и рязанский - принуждены были заключить с ним договоры, в которых признавали себя его младшими братьями, равными его двоюродному брату князю Владимиру Андреевичу. Владимир Андреевич был ближайший родственник великого князя в боковой линии, так как младший брат Димитрия Иоанновича, Иван, умер в 1365 году, оставив свой удел брату. Владимир владел третью Московского княжества, наследованною от отца, и тоже заключил с великим князем договоры. В них он признавал Димитрия Иоанновича своим старшим братом и отцом и обещался служить ему "честно и грозно", за что великий князь должен был "кормить его по службе". То же повиновение по смерти Димитрия обещал Владимир оказывать его старшему сыну Василию и признавал его за старшего брата, второго сына великого князя - братом, а младших сыновей - младшими братьями. Так договорами начал юридически закрепляться новый порядок престолонаследия. Умирая, великий князь Димитрий Иоаннович Донской мог сделать уже неслыханное до тех пор завещание: он благословляет своего старшего сына Василия великим княжением, которое зовет своей отчиной. Притом великому князю Василию был определен удел, почти равный уделам его братьев, взятым вместе, и выражена надежда, что сыновья перестанут давать выкуп в Орду.
     
     Василий Дмитриевич был продолжателем дела отца. Он присоединял к Москве удельные княжества, с оставшимися же еще удельными князьями заключал договоры о том, что они должны ему подчиняться и не искать великого княжения. С рязанским великим князем договор был заключен от имени всех князей Московского княжества. В нем московские князья делятся на младших и меньших братьев великого князя. Младшими называются следующие по старшинству за великим князем Василием Дмитриевичем его брат Юрий и их двоюродный дядя, князь Владимир Андреевич, а меньшими - остальные. Рязанский великий князь приравнивался к младшим братьям. К ним же был приравнен и тверской великий князь. Василий Дмитриевич заключил договоры и со своими родными "меньшими" братьями, по которым они обязывались после его смерти признать великим князем его старшего сына. Младший брат великого князя, Юрий Дмитриевич, не захотел, однако, признать нового порядка престолонаследия и решил добиваться великого княжения после брата.
     
     Когда великий князь Василий Дмитриевич в 1425 году скончался, оставив наследником десятилетнего сына, тоже Василия, митрополит Фотий известил об этом князя Юрия, оставшегося старшим в великокняжеской семье, и пригласил прибыть в Москву. Юрий не пожелал подчиниться племяннику и пошел с войском на Москву. По поручению вдовы Василия Дмитриевича и московских бояр для переговоров с Юрием к нему в Галич выехал митрополит Фотий. Юрий не хотел отказаться от своих притязаний, и святой Фотий, не благословив ни Юрия, ни жителей Галича, выехал из него. По отъезде митрополита в Галиче начался сильный мор, и Юрий был теперь уступчивее. Сначала он хотел перенести дело на ханский суд, но потом счел за лучшее признать племянника великим князем. В 1431 году, воспользовавшись переменой обстоятельств, Юрий, однако, возбудил в Орде вопрос о своих правах на великое княжение, но московский боярин Всеволжский ловко привлек хана на сторону Василия, и спор разрешился в пользу последнего. В 1433 году Юрию, при помощи некоторых недовольных московских бояр и военной силы, удалось овладеть Москвой и сесть на великое княжение. Василию он отдал в удел Коломну. Но едва Василий прибыл в Коломну, к нему стали стекаться люди всех сословий. Юрий принужден был сам позвать Василия на великое княжение и уехать обратно в Галич в сопровождении лишь пяти человек. Юрий не оставил, однако, своих притязаний. В 1434 году он снова овладел Москвой и вскоре там скончался. Несмотря на то, что борьба велась Юрием во имя наследования престола по порядку старшинства, на московский престол после его смерти сел его старший сын Василий Косой по праву первородства. Однако братья его не надеялись, что ему удастся удержаться в Москве, и сами послали к законному великому князю Василию Васильевичу звать его на престол. Василий Косой бежал. Великий князь Василий занял свой престол и распределил уделы между князьями. Попытки Косого вновь коварством овладеть Москвой закончились неудачей и его ослеплением. В 1445 году великий князь Василий Васильевич попал в плен к татарам и был отпущен за большой выкуп. Москва начала утверждать, будто великий князь обещал отдать татарам все Московское княжество. Этим воспользовался второй сын Юрия, Дмитрий Шемяка, и овладел Москвой. Василий был схвачен и ослеплен. Через несколько времени Шемяка, уступая настояниям местоблюстителя митрополии, рязанского епископа Ионы, отдал ему "на епитрахиль" детей великого князя, а самого Василия отпустил в Вологду, взяв с него "проклятые грамоты" (клятвенное обещание) не искать великого княжения. Но как только Василий был освобожден, к нему стал стекаться народ. Игумен Кирилло-Белозерского монастыря Трифон взял на себя "проклятые грамоты", разрешив Василия от присяги. Василий двинулся с войсками в Москву, где немедленно произошел переворот в его пользу. Шемяка и его сторонники принуждены были просить мира и присягнуть Василию. Шемяка, однако, не выполнил клятвы и продолжал действовать против великого князя. Тогда от лица всего духовенства Шемяке было отправлено послание, подписанное пятью епископами (Ростовским, Суздальским, Рязанским, Пермским и Коломенским) и двумя архимандритами. Сначала в послании напоминается о начале борьбы за великокняжеский престол и грех отца Шемяки-князя, Юрия, беззаконно возжелавшего великого княжения, сравнивается с грехом Адама, которому сатана вложил в сердце желание быть равным Богу. "Сколько трудов перенес отец твой... но великокняжеского стола еще не получил, чего ему Богом не дано, ни земскою изначала пошлиною (древним обычаем)". Последними словами, как отметил историк С. М. Соловьев, духовенство не только признает новый порядок престолонаследия, но и объявляет его древним правилом. Далее в послании говорится о поступках самого Шемяки, которые сравниваются с делами Каина и Святополка Окаянного, и в заключение Шемяка призывается покориться и исполнить договор с великим князем, а в противном случае отлучается от Церкви. Войска Василия принудили Шемяку подчиниться и дать клятвенное обещание в верности.
     
     В декабре 1448 года епископ св. Иона был поставлен в митрополиты всея Руси, и в окружном послании по этому событию он призывает всех людей быть верными великому князю, напоминает о клятвонарушениях князя Дмитрия Шемяки и говорит, что если он вооружится опять на великого князя, то не будет на нем милости Божией, Пречистой Богородицы и святых чудотворцев, ни святительского благословения ни в сей век, ни в будущий; народ же, который станет на его сторону, митрополит отлучает от Церкви, причем священнодействие среди того народа им прекратится и все храмы им затворятся. Шемяка пытался еще бороться с великим князем, но был побежден и умер в 1453 году в Новгороде, будучи отравлен.
     
     Так закончилась борьба за великое княжение, продолжавшаяся почти 30 лет. Началась она ввиду стремления князя Юрия сесть на великокняжеский престол по прежнему порядку - старшинства в роде; продолжена была Василием Косым, хотевшим по новому порядку наследовать престол, которым удалось было овладеть его отцу, закончилась попыткой Дмитрия Шемяки, воспользовавшись плодами деятельности отца и брата, утвердиться на великом княжении. Но новый порядок престолонаследия был одним из главных устоев Московского княжества, собиравшего воедино разрозненную Русь. Народ всех сословий видел в нем залог спокойствия и мира и объединялся вокруг того, кого признавал законным носителем великокняжеской власти, даже тогда, когда эта власть фактически переходила в другие руки. Духовенство видело в нем Богом указанного главу Руси и, почитая недействительными клятвы об отречении от великокняжеского достоинства, вынуждаемые у него его соперниками, разрешало его от этих клятв. Наоборот, восстание против законного государя и нарушение данной ему присяги почиталось тяжким грехом, отпадением от христианства (грамоты св. митрополита Ионы - о поставлении своем и к Новгородскому архиепископу - о неукрывательстве Шемяки).
     
     После смерти Шемяки Василий Васильевич продолжал дело московских князей - укреплял Московское княжество и, присоединяя к нему другие уделы, объединял Русскую землю. Главным советником его был св. митрополит Иона. Старшего сына своего, Иоанна, Василий Темный сделал своим правителем с титулом великого князя, так что грамоты писались от имени обоих великих князей. Разделяя перед смертью уделы своим сыновьям, Василий оставил великому князю Иоанну удел, превосходивший уделы четырех младших сыновей, взятых вместе, и, вступив беспрепятственно после смерти отца (1462 г.) на московский престол, Иоанн легко смог продолжить и почти завершить дело строения единого Русского государства. Осторожными, но верными шагами шел Иоанн к этой цели. Он не ломал сложившихся порядков, где не было особой необходимости, не ломал уклада русской жизни, но не останавливался и перед крутыми мерами где было нужно. Подчеркивая везде свое самодержавие и неограниченность своей власти, Иоанн в то же время руководился в своих поступках "стариной" и часто, даже вводя какие-нибудь необходимые новшества, старался, чтобы инициатива этого исходила как бы не от него. Постепенно и не сразу накладывал Иоанн свою руку на все, что противоречило идее едино- и самодержавия, но плоды его деятельности были обильны. В 1480 году без кровопролития было окончательно свержено татарское иго. Уничтожена была новгородская вольность, и великий Новгород сделался одним из городов Московского великого княжества. Присоединено было к Москве большинство удельных княжеств. Рязанское удельное княжество сохраняло лишь тень самостоятельности, так как распоряжался в нем Иоанн Васильевич через свою сестру - вдовствующую великую княгиню рязанскую Агриппину, бывшую опекуншей своего малолетнего внука. Тверской великий князь сначала слушал Иоанна, но потом завел было сношения с Литвой; Иоанн двинулся на него с войском; не имея возможности сопротивляться, тверской великий князь бежал в Литву, и оставшиеся без государя тверичане послали бить челом Иоанну Васильевичу.
     
     Выехав в Тверь, московский государь отдал Тверское великое княжество своему старшему сыну Иоанну Иоанновичу, так как его мать, первая супруга Иоанна Васильевича, Мария Борисовна, была родной сестрой последнего тверского великого князя и, таким образом, Иоанн со стороны матери являлся потомком тверских князей. Великий князь Иоанн старался и внутри Московского княжества сократить уделы. Два его брата умерли бездетными, и он большую часть их уделов присоединил к великокняжеской области, дав остальным двум братьям лишь по нескольку городов; братья должны были оказывать полную покорность, и когда один из них, Андрей, был заподозрен во властолюбивых стремлениях, то был с сыновьями своими посажен под стражу до смерти, и на все хлопоты об освобождении Иоанн, опасаясь смуты за наследство, отвечал: "Жаль мне брата, но освободить его не могу". Собрав в одно государство почти всю северо-восточную Русь, Иоанн простер свои взоры и на Русь, подпавшую польскому и литовскому владычеству, откуда стремились к нему бывшие удельные князья и народонаселение, предпочитая служить православному русскому государю, а не чужеземному и иноверному. Литва принуждена была признать за Иоанном титул государя всея Руси.
     
     По смерти первой своей супруги Иоанн Васильевич в 1472 году женился на племяннице последнего византийского императора Софии Фоминишне Палеолог и, как единственный православный государь, возглавлявший громадное православное государство, сделался вместе с этим преемником византийских царей, защитником и покровителем всего православного мира. Как внешний знак этого, он принял византийский герб, соединив его с московским - св. Георгием Победоносцем, и в сношениях с иностранными государями стал именоваться царем всея Руси и императором, продолжая называться в актах внутреннего управления по большей части по-прежнему великим князем. Наследником Иоанна III Васильевича считался его старший сын, Иоанн Молодой, рожденный от первого брака. Во избежание споров о престолонаследии Иоанн III, по примеру своего отца, назвал и наследника великим князем, и государственные дела решались от имени обоих великих князей. В 1490 году Иоанн Молодой скончался. Возник вопрос, кто будет теперь наследником? После Иоанна Молодого остался сын Димитрий. Кроме того, у Иоанна Васильевича было 5 сыновей от брака с Софией, среди коих старшим был Василий. Со времени установления нового порядка престолонаследия подобного случая не было на Руси, и в данном случае нельзя было поступить "по старине". В то же время порядок престолонаследия не был установлен и регламентирован каким-нибудь законом, и великому князю предстояло решить, внук ли Димитрий или сын Василий является его преемником по теперешнему порядку. Приближенные Иоанна разделились на сторонников того и другого, стремясь доставить престол наиболее желательному для себя кандидату. Верхи московского боярства не любили Софию, так как именно с ее приездом в Москву русский великий князь превратился в самодержавного государя, единолично решавшего все дела, и бояре потеряли свое прежнее влияние и приглашались на совет, лишь когда великий князь того пожелает. Опасаясь влияния Софии и в случае воцарения сына ее Василия, они усердно поддерживали Димитрия. София Фоминишна убеждала своего мужа передать престол Василию. Великий князь Иоанн Васильевич, понимая, что, по принципу права первородства, после Иоанна Младшего наследником должен быть Димитрий, не поддавался на увещевания супруги и склонился на сторону прав внука.
     
     
Сторонники Софии стали убеждать Василия поднять восстание и погубить Димитрия, самому сделаться наследником. Заговор был открыт в декабре 1497 года. Главные заговорщики были казнены, а Василия великий князь посадил под стражу; София тоже была в опале. В начале 1498 года великий князь торжественно венчал внука на царство. Это было первое венчание на царство на Руси после Владимира Мономаха. Посредине Успенского собора было поставлено три седалища - для митрополита, великого князя и его внука. Сначала был отслужен молебен Богородице и святителю Петру, после чего митрополит и великий князь сели на свои места, а Димитрий стал перед ними. Великий князь сказал: "Отец митрополит, Божиим изволением, от наших прародителей великих князей старина наша оттоле и до сих мест; отцы наши великие князья сыновьям своим старшим давали великое княжение; и я было сын^ своего первого Ивана при себе благословил великим княжением; но волею Божией сын мой Иоанн умер, у него остался сын дервый Димитрий, и я его теперь благословляю при себе и после себя великим княжением Владимирским, Московским и Новгородским; и ты бы его, отец, на великое княжение благословил". Митрополит приказал Димитрию стать на свое место и, возложивши на него руку, прочитал молитву о даровании ему царства: потом, взяв приготовленные на аналое бармы и шапку Мономаха, передавал их великому князю, а великий князь возлагал на внука. После многолетий, приветствий и поучений митрополита и великого князя была отслужена Литургия. При выходе Димитрия в шапке и бармах из церкви старший после Василия, его дядя Юрий, трижды осыпал его золотыми и серебряными деньгами.
     
     Венчав внука на царство, великий князь Иоанн вскоре, однако, начал раскаиваться в своем поступке. Димитрий был безвольною и бесхарактерною личностью, находившейся под полным влиянием матери, которая, в случае воцарения его, и сделалась бы фактической правительницей государства. Мать его, дочь молдавского господаря Елена, была главной покровительницей распространяемой тогда на Руси жидовской ереси, а ближайшими советниками ее были именитые бояре Ряполовский и Патрикеевы, весьма недовольные установлением на Руси самодержавной власти и мечтавшие ограничить великокняжескую власть боярами и по смерти Иоанна самим распоряжаться, пользуясь слабостью царя.
     
     В 1499 году великий князь казнил Ряполовского, а Патрикеевы были пострижены в монашество. В то же время увещания митрополита и горячая деятельность ревнителей православия, возглавляемых святыми Геннадием, архиепископом Новгородским, и преподобным Иосифом Волоцким, заставили великого князя переменить свой взгляд на жидовствующую ересь. Еще в 1494 году православным удалось добиться ухода на покой жидовствующего митрополита Зосимы и поставления в митрополиты строго православного Симона. Но под влиянием княгини Елены великий князь не придавал особого значения этой ереси. Теперь же Иоанн III стал понимать, какую опасность представляет эта ересь для Церкви и государства и какое зло может произойти, если у власти окажутся ее приверженцы. С другой стороны, если Димитрий по праву первородства был ближайшим наследником российского великокняжеского престола, то Василий, по матери происходивший от византийских царей, имел преимущественное право на наследование герба, титула и преемства власти их - того, что особенно возвысило московского великого князя в глазах всего православного мира. Приверженность же православию София доказала: хотя римский папа всячески покровительствовал ей и даже устроил ей брак с Иоанном, она не склонилась к унии и не поколебалась в истинной вере. Иоанн III не сразу решился переменить прежде им принятое решение и захотел испытать характер старшего сына Софии.
     
     Василий был вызван из-под стражи к великому князю. Изложив тяжесть проступка сына и его виновность, Иоанн III спросил Василия, что сделал бы он сам с таким сыном. Простил бы?
     
     "Нет, не простил", - ответил Василий. Иоанн III освободил Василия и дал ему великое княжение Новгородское и Псковское. Жители Новгорода и Пскова, среди которых было много выходцев из Москвы, были поражены выделением их земель в особый удел и отправили посольство к великому князю Иоанну просить, "чтобы было по старине: кто государь в Москве, тот и в Новгороде и Пскове". С гневом выслушал это Иоанн. "Разве не волен, - сказал он, - во внуке и детях? Кому захочу, тому и дам княжение". Некоторые историки ошибочно указывают на эти слова Иоанна III как доказательство того, что у великих князей не было руководящего принципа при передаче престола и они назначали себе наследников по своему личному выбору. Однако здесь речь шла не о наследстве великокняжеского престола, а о выделении части Московского государства в особый удел. В вопросах же о разделении земли на уделы и о распределении их между сыновьями русские князья были "вольны в делах" во все времена существования в России уделов. Иначе рассуждал Иоанн III в вопросе престолонаследия. Хотя впоследствии, лишив Димитрия наследства и сделав наследником Василия, он говорил, что "какой сын отцу норовит, того он больше жалует, а если сын отца не слушает, того за что жаловать", но в действительности, имея внука и пять сыновей от второго брака, он выбирал лишь между сыном старшего сына и старшим из остальных своих сыновей, несмотря на то, что остальные четыре сына не выходили из его повиновения и были более покорны, чем старший. Правда, и в вопросе престолонаследия Иоанн III не потерпел бы противоречия со стороны подданных и не стал бы выслушивать их указания, приняв, быть может, то или иное мнение в лучшем случае лишь как совет; самодержавные государи не имеют ограничений извне. Но ограничением их является их собственная совесть, их сознание ответственности перед Богом и решимость идти по пути, завещанному их предшественниками, для достижения благосостояния их державы. Хотя Иоанн III везде подчеркивал неограниченность и независимость своей власти, он всегда руководствовался "стариной" и заветами своих предков, собирателей Руси.
     
     Димитрий продолжал еще некоторое время носить титул великого князя и считался наследником. В 1502 году великий князь посадил Елену и Димитрия под стражу, запретил поминать их на ектениях и называть Димитрия великим князем. Василий был посажен на великое княжение Владимирское и Московское, и имя его стало писаться во всех грамотах рядом с отцовским. Вслед за этим были приняты меры и против жидовствующей ереси. Преподобный Иосиф Волоцкий был принят великим князем, который раскаялся в своем прежнем попустительстве еретикам и обещал сделать все от него зависящее для их искоренения. В 1504 году Собор осудил ересь, а великий князь казнил главных еретиков и сослал менее виновных. Елена скончалась в темнице почти одновременно с этими событиями. Димитрий оставался в заключении и умер в 1509 году. Иоанн III, объявив Василия великим князем, позаботился, чтобы порядок наследования престола оставался впредь ненарушенным. Для этой цели он велел наследнику Василию заключить еще при жизни отца договор со следующим за ним по старшинству братом Юрием. По этому договору Юрий обещается держать Василия "господином и братом старшим, честно и грозно", а после смерти Василия состоять в таких же отношениях к сыну его, которого он благословит на великое княжество, "быть под ним и не подыскиваться никаким способом". Умирая, Иоанн III разделил уделы своим сыновьям, но при этом великий князь Василий получил 66 городов, а все остальные четыре сына вместе - 30 городов; только великому князю принадлежало право чеканить монету, собирать таможенный сбор и судить уголовные дела, и этим удельные князья совершенно подчинялись государственной власти московского государя. Иоанн III скончался в 1505 году, а Василий продолжил царствование отца. Он закончил то, что не успел сделать его отец. Лишен был тени самостоятельности Псков, присоединено Рязанское княжество и, наконец, в 1523 году последнее удельное княжество - Северское.
     
     Так закончился удельный период Руси, так как братья Василия были уже не удельными князьями в прежнем смысле, а его подручниками. Когда северский князь был посажен Василием под стражу, по улицам Москвы бегал юродивый с метлой и кричал: "Пора последний сор выметать". Братья Василия оказали ему полное повиновение, трое из них умерли еще при его жизни. Детей у Василия долго не было, и наследником являлся следующий за ним брат Юрий. Василий скорбел об этом, так как считал, что Юрий неспособен быть хорошим государем, и очень желал иметь сына. Наконец, в 1530 году от второго брака, с Еленой Глинской, у него родился сын Иоанн, а через год и несколько месяцев - Юрий. Брат его, князь Юрий Иоаннович, в договоре с ним подтвердил свое прежнее обещание, данное при жизни Иоанна III, признав наследником старшего сына Василия - малолетнего Иоанна. В 1533 году великий князь Василий опасно заболел и почувствовал приближение смерти. Он благословил трехлетнего Иоанна на великое княжение крестом св. чудотворца Петра-митрополита, а другим крестом благословил второго сына, Юрия, который получил небольшой удел.
     
     Предав наследника "Богу, Пречистой Богородице, святым чудотворцам и митрополиту Даниилу", он увещевал своих братьев исполнять данное слово и под сыном его работать на благо Руси. Так же и бояр убеждал верно служить после его смерти сыну, сказав им при этом: "Вы знаете, что государство наше ведется от Владимира Святого. Мы - ваши прирожденные государи, а вы - наши извечные бояре". Как только Василий III скончался, митрополит Даниил привел к присяге на верность великому князю Иоанну Васильевичу братьев покойного великого князя, а также бояр и остальных приближенных. Правительницей государства сделалась мать малолетнего государя Елена. После смерти ее правление перешло в руки бояр, враждовавших между собою и думавших более о личных выгодах, чем о благе государя и государства. Тяжелые впечатления этих лет навсегда наложили роковой отпечаток на характер Иоанна. Достигнув тринадцатилетнего возраста, Иоанн взял правление в свои руки. В 1547 году 16 января великий князь венчался на царство и 3 февраля женился на дочери боярина Романа Юрьевича Захарьина-Кошкина Анастасии. В 1547 году Иоанн вступил в сношения с восточными патриархами по вопросу о признании за ним царского сана. Все четыре патриарха приветствовали его посланиями как царя, покровителя православия, и обещали молиться за него, как молились о прежних византийских царях. Вселенский же патриарх прислал, кроме того, особую грамоту, подписанную им и Собором 31 митрополита в 1561 году, в которой подтверждал совершенное в 1547 году митрополитом всея Руси Макарием царское венчание и признавал его царем, законным и благочестивейшим. Имя царя Ивана стало поминаться и балканскими славянами, и другими православными. Таким образом, русские великие князья всем православным миром признаны защитниками православия, преемниками равноапостольного Константина, "епископа внешних дел", и остальных благочестивых царей, блюстителей православия.
     
     Угнетенные иноверцами православные народы стали взирать на русского царя как на своего покровителя и будущего освободителя. В первую очередь русские государи, конечно, должны были позаботиться о частях Русской земли, подпавших под польско-литовское владычество, продолжая этим дело своих предков - объединение Руси. Вместе с этим границы Руси нужно было обезопасить от остатков Орды, делавших набеги на русские окраины. Последняя задача блестяще начала выполняться покорением в 1552 году Казанского царства. С этим радостным событием совпало рождение царского первенца - Димитрия. В 1553 году царь Иоанн опасно заболел и, составив духовную грамоту, потребовал от двоюродного брата Владимира Андреевича и бояр присягу на верность наследнику Димитрию. Однако многие приближенные не пожелали целовать крест, так как в малолетстве царя правительницей стала бы царица Анастасия, а главное значение должны были получить ее родственники - Захарьины. Опасаясь опять боярских смут, они хотели объявить наследником князя Владимира Андреевича. Царский брат Юрий, скончавшийся впоследствии, не оставив потомства, тогда не упоминался, так как, очевидно, не считался способным быть твердым царем. После долгих споров, которые слышал больной царь, все присягнули Димитрию, но это своеволие навсегда осталось в памяти Иоанна. В неверности своему наследнику Иоанн усмотрел неверность и ему самому. Царь выздоровел, и сначала все продолжалось по-прежнему. Малолетний Димитрий через несколько месяцев умер. В 1560 году скончалась царица Анастасия, любимая царем и народом, оставив сыновей Иоанна и Феодора и дочь.
     
     После ее смерти начался мрачный период жизни Иоанна. С недоверием относясь к окружающим, он везде видел измену. Начались казни. В 1564 году он уехал в Александровскую слободу и объявил, что не хочет больше царствовать. Оставшись без законного государя, все пришли в ужас. Никто не думал о другом царе. Народ, бояре и духовенство умоляли Иоанна вернуться. Иоанн вернулся, поставив условием, что ему не будут мешать выводить измену; все соглашались, чтобы царь правил как ему угодно, лишь бы не оставлял царства. Видя своим больным воображением везде измену и заговор, Иоанн начал ужасные казни, думая, что этим он исполняет священный долг возложенного на него Богом царского служения: давать благоустройство своей земле, очищая государство от злых людей.
     
     В поисках измены царь опустошал целые города (Новгород). Никто не мог быть уверенным, что завтра его не постигнет царский гнев. В 1569 году погибли двоюродный брат царя, князь Владимир Андреевич со своим семейством, и вдова родного брата Юрия, княгиня Иулиания. Государство было разделено на опричнину - собственно царская область, населенная особо преданными, как ему казалось, слугами-опричниками, и земщину - все остальное государство, управлявшееся обычным порядком, через бояр. Опричники грабили земщину, клеветали царю и производили расправы, иногда с необычайной жестокостью. Бывало, что казнь производил сам Иоанн. Все ужасались, но молчали, а в песнях, в которых вспоминается это время, народ даже отчасти становится на сторону царя и как бы считает, что на самом деле Грозный царь лишь выводил измену и лихих людей. Ревностный первосвятитель Русской Церкви святой митрополит Филипп не вытерпел того, что творилось, и громко обличил царя. Но Иоанн не внял голосу святителя и на него самого воздвиг гонение; святой Филипп безропотно отправился в ссылку и предпочел получить мученический венец, чем вызвать возмущение против царской власти. В 1574 году Иоанн поставил над земщиной крещеного пленного татарского царя Симеона Бекбулатовича с титулом великий князь Симеон всея Руси, назвав себя московским князем Иваном, и, как обыкновенный подданный, писал челобитные: "Государю великому князю Симеону Бекбулатовичу Иванец Васильев со своими детишками с Иванцем да с Феодорцем челом бьет, государь, смилуйся, пожалуй". Через два года, однако, Иоанн Васильевич лишил великого князя Симеона власти и сослал его в Тверь. Под конец жизни разделение Руси на опричнину и земщину было уничтожено Иоанном, все время не забывавшим, что отчиною его является не только все Московское государство, но и части Руси во главе с Киевом, подпавшие под иностранное владычество. И находясь на высоте своего царского величия, и отделяясь от власти, Иоанн оставался в глазах всего народа тем же прирожденным и Богом данным государем, а все остальные власти существовали, лишь пока это угодно было царю. Иоанн хорошо сознавал, в чем заключаются сила и преимущество его власти. "Мы, смиренный Иоанн, царь и великий князь всея Руси по Божию изволению, а не по многомятежному человеческому хотению", - писал он, побежденный Стефаном Баторием, своему победителю, выборному польскому королю. И в светлые, и в мрачные дни своего царствования он всячески старался сохранить преемственность русской царской власти, вне зависимости и влияния "многомятежных человеческих хотений".
     
     Когда после смерти его первенца Димитрия в 1554 году у него родился сын Иоанн, то Иоанн IV взял со своего двоюродного брата Владимира Андреевича запись, по которой князь обязывается после смерти царя признавать царем родившегося царевича Иоанна и не отступать от него, хотя бы к этому подговаривал родной брат родившегося царевича. Этим Иоанн IV хотел у своих будущих детей отнять всякие возможности к выступлениям против старшего брата. В случае же смерти царевича Иоанна и остальных царских детей князь Владимир обязывался выполнить завещание царя, сохраняя должное почтение к его вдове. В 1572 году Иоанн Грозный составил духовное завещание. В нем он благословлял сына своего Иоанна "царством Русским, шапкой Мономаховою и всем чином царским", а второму сыну Феодору оставлял удел в 14 городов, но и этот удел оставался частью государства Московского. Феодор не только должен был во всем покоряться старшему брату, но и переносить его гнев и милость. В 1581 году Иоанн Грозный в порыве гнева убил царевича Иоанна, не оставившего после себя потомства. Наследником сделался Феодор. Иоанн не считал его способным твердо держать скипетр, так как Феодор был более склонен к монашеской рясе, "чем царской порфире". "Звонарем тебе быть, Федя, а не царем", - говаривал ему царь Иоанн. Однако он не умалял его прав на престол по первородству.
     
     Задумавши в 1582 году жениться на племяннице английской королевы, Иоанн хотел отпустить свою супругу Марию Нагую, так как считал полезным породниться с английским королевским домом и для этого пожертвовать рабой, т. е. подданной. Но посол должен был предупредить английскую королеву, что дети от нового брака получат лишь уделы, а царем будет Феодор, потому что дело "иначе статься не может". Брак, впрочем, не состоялся, и Иоанн остался жить с Марией Феодоровной Нагой, своей шестой или восьмой супругой. От этого брака в 1582 году родился сын, как и скончавшийся маленький первенец царя, названный Димитрием. Иоанн IV предполагал учредить опеку на случай своей смерти, но все время оставался неизменен в мысли, что царем после него будет Феодор. 18 марта 1584 года Иоанн Васильевич Грозный скончался, и старший из бывших в живых сыновей, Феодор, стал царем.
     
     Как только царь Иоанн скончался, в народе распространился слух, быть может, из личных целей пущенный некоторыми боярами, что царя Иоанна извел боярин Богдан Бельский, воспитатель маленького Димитрия, и что он хочет извести и царя Феодора. Произошло волнение, и народ бросился в Кремль на защиту царя. Волнение было прекращено тем, что Бельский был выслан в Нижний Новгород. Димитрию в удел дали Углич и послали его туда с матерью и дядьями. В России по всей земле было известно, что царевич Феодор не любит светской жизни, и опасались, как бы он не отказался от принятия царской власти. Поэтому вскоре съехались представители духовенства и населения, 4 мая состоялось заседание образовавшегося таким образом Земского собора, который обратился к Феодору Иоанновичу с просьбой не откладывать венчания на царство. На Вознесение 31 мая царь Феодор венчался на царство. Главным его боярином сначала был его родной дядя Никита Романович Захарьин, который управлял всеми делами. После его смерти в 1586 году царь Феодор поручил правление государством своему шурину Борису Годунову, сам почти совершенно удалившись от государственных дел. Борис Годунов осуществлял, можно сказать, всю полноту царской власти, лишь действуя от имени царя. Детей у Феодора Иоанновича не было, и наследником являлся подраставший в Угличе царевич Димитрий. 15 мая 1591 года св. благоверный царевич Димитрий был найден убитым в своем дворе. Среди народа распространился слух, что убийцы были подосланы Борисом Годуновым, желавшим сделаться самому царем. Жители Углича, растерзавшие убийц, были строго наказаны, так как следственная комиссия, посланная из Москвы Годуновым, объявила, что царевич зарезался сам и что растерзанные были невинные люди. Но этому сообщению не верили. В 1592 году у царя родилась дочь Феодосия, но скоро умерла. В 1596 году скончался царь Феодор Иоаннович, не объявив никого наследником. С его смертью пресекся род великих князей и царей московских.
     
     Бывшие удельные князья, поступившие на службу московских князей, хотя и помнили свое происхождение, все же считались членами царского дома и являлись обыкновенными боярами - холопами царя. Встал вопрос: кому быть царем? Опекуншей оставшегося без наследников царства и его правительницей считалась, когда умер царь Феодор, его вдова царица Ирина; подобно тому как и прежде вдовы великих князей управляли при малолетнем наследнике. Но на 9-й день после смерти супруга царица постриглась с именем Александры и отказалась принимать участие в государственных делах. Государство осталось без главы. Казалось, что лучшим выходом из создавшегося положения было бы, если бы Борис Годунов, приняв царский титул, продолжил бы управлять Россией, что он с таким умением делал в течение 8 лет именем царя Феодора.
     
     После бурного царствования Иоанна Грозного царствование Феодора Иоанновича было отдыхом и успокоением для Руси. Были произведены весьма благодетельные для населения мероприятия, были защищены от неприятеля границы. Первосвятитель Русской Церкви был возвышен из митрополичьего в высший патриарший сан. Все это происходило при непосредственном участии Бориса Годунова. О смерти царевича Димитрия уже перестали говорить, и Борис Годунов, как правитель, приобрел всеобщее расположение. Поэтому, когда народу сообщили, что царица постриглась, сейчас же раздались голоса: "Да здравствует царь Борис Феодорович". Патриарх Иов горячо поддерживал это, считая Бориса Годунова умным государственным деятелем и благочестивым христианином. Борис отказался принять царскую власть и уехал в Новодевичий монастырь к своей сестре, вдовствующей царице-инокине, которая тоже отказалась благословить брата на царство. Тогда был созван Всероссийский земский собор. Земский собор вслед за патриархом решил умолять Бориса быть царем. Указывалось на его родство с последним царем, на то, что будто Иоанн Грозный, умирая, поручил Феодора заботам Бориса Годунова, что от скончавшегося царя был поставлен во главе государства, показал при нем свою государственную мудрость и является теперь лучшим его преемником. Громадный крестный ход во главе с патриархом отправился в Новодевичий монастырь, причем духовенство угрожало отлучить Бориса от Церкви, если он и дальше будет упорствовать. Искренно или притворно, Бог весть помышления человеческие, отказавшийся прежде от престола Борис теперь согласился принять престол от Земского собора, как бы уступая лишь настоянию патриарха и всего русского народа. Царица-инокиня благословила его. Через несколько месяцев Борис венчался на царство, причем, указывая на ворот своей сорочки, обещал и последнюю сорочку разделить с бедными своего царства. В грамоте о восшествии на престол Бориса Годунова и в приветственной речи патриарха указывались вышеприведенные его права на престол. Присягали не одному Борису, а также сыну его и дочери, т. е. династии. Подобно тому как прежде Русь принадлежала своему княжескому роду, позднее московскому царскому, хотя власть сосредоточивалась в руках старшего в порядке первородства ее члена, так и теперь царский престол переходил всему роду Годуновых, хотя самодержавную власть восприял единолично Борис.
     
     Сын Бориса Феодор, в силу самого вступления на престол отца, делался наследником престола по установившемуся со времен Иоанна Калиты обычаю.
     
     Первое время царствования Бориса было продолжением его прежней деятельности как правителя, и было много сделано для благосостояния страны. Но потом, вследствие неурожаев, начался голод, и появились разбойничьи шайки. Борис, вступивший на престол хотя и по всенародному избранию, но помнивший, что права его на доставшийся престол были не исключительны, что были и другие лица, которые могли иметь такие же, или даже большие, чем он, права на наследование престола после царя Феодора, стал преследовать тех, которые, как ему казалось, могли считать себя обойденными. Борис боялся, чтобы кто-нибудь из них не выступил претендентом теперь, воспользовавшись начавшимися несчастиями. Но бояться нужно было не их. В народе воскресли слухи о причастности Годунова к убийству царевича Димитрия, и начали говорить, что Бог карает Русь за то, что на престоле сидит убийца законного наследника. В 1604 году в Польше явился человек, который объявил, что он Димитрий, спасшийся от подосланных к нему Борисом убийц, убивших по ошибке другого мальчика, и что он зовет русских людей помочь сесть ему на прародительский престол. К нему стал стекаться народ. При поддержке римского папы и поляков Лжедимитрий составил войско и перешел границу Московского государства. Борис и патриарх сделали все возможное, чтобы изобличить самозванца, кроме того, Борис сделал все, что было в его силах, чтобы облегчить народные несчастья. Ничто не помогало. Перед тенью законного царя исчезла любовь к мудрому правителю, всенародным избранием восприявшему царский венец. Народ массами переходил на сторону Лжедимитрия, считая, что лишь воцарение законного царя прекратит Божий гнев. Переходили на сторону самозванца и многие бояре, хотя и не верившие ему, но ненавидевшие Бориса за то, что он возвысился над ними и, не имея особых прав по рождению, утвердился на престоле московском. Взволнованный успехом самозванца, царь Борис скоропостижно скончался, и на престол вступил его сын Феодор. Московское государство опять присягнуло роду Годуновых: вдове царице, молодому царю и его сестре. Однако вскоре царский воевода Басманов, посланный против самозванца, со всем войском перешел на сторону последнего. В Москву прибыли посланные Лжедимитрия, и москвичи восстали против того, кому недавно присягали, думая, что защищают права более законного наследника московских государей. Годуновы из царского дворца были перевезены в свой прежний боярский дом, а к самозванцу было отправлено посольство с повинной грамотой. Через 10 дней прибыли новые посланные от самозванца, которые свели с кафедры патриарха Иова, отправили его в Старицкий монастырь и сослали родственников Годуновых. По их же поручению пять человек отправились в дом Годуновых и зверски умертвили Феодора Борисовича и его мать. 20 июня 1605 года Лжедимитрий, восторженно приветствуемый народом, въехал в Москву. Вдова Иоанна Грозного, инокиня Марфа Нагая, признала его своим сыном, Шуйский, производивший расследование об убийстве царевича Димитрия, также много способствовал торжеству самозванца, так как всенародно объявил, что царевич в действительно спасся от подосланных убийц и вместо него погребен попов сын. Однако после вступления Лжедимитрия в Москву он начал втихомолку говорить, что новый царь - самозванец, а настоящий царевич убит. Прежнее показание он, очевидно, дал, чтобы добиться низложения Годуновых. Уличенный, Василий Шуйский был приговорен к смертной казни, но, уже приведенный на плаху, помилован Лжедимитрием.
     
     Лжедимитрий во всем старался показать, что он настоящий царевич и законный царь. Он возвысил и приблизил к себе мнимых родственников и, не боясь других претендентов на престол, вернул всех сосланных Борисом. Лишь родственники Бориса и наиболее ревностные его приверженцы были удалены. В своем правлении Лжедимитрий показывал довольно большую государственную мудрость и даже значительно упорядочил правительственную систему. Однако что неприятно поражало москвичей - это пренебрежение новым царем народных обычаев, церковных уставов и обрядов, а также благоволение, которое он оказывал пришедшим с ним немцам и полякам. Особенное возмущение вызвала его женитьба на польской панне Марине Мнишек, не желавшей оставить католичества. Казанский митрополит Ермоген и Коломенский епископ Иоасаф требовали крещения царской невесты, но за это были высланы из Москвы. Патриарх Игнатий, поставленный по желанию Лжедимитрия вместо Иова, благословил брак без перекрещивания Марины, хотя брак был совершен по православному чину, а перед ним она была коронована в московские царицы и причащена Святых Тайн.
     
     Неудовольствием народа решил воспользоваться Василий Шуйский. Он поехал к стоявшему возле Москвы отряду войск и объявил ему, что на престоле сидит самозванец с женой еретичкой, предающий православную веру. Отряд решил свергнуть самозванца. Но так как народ, несмотря на недовольство поступками Лжедимитрия, все же видел в нем настоящего, законного царя, то нужно было действовать хитростью. В ночь на 17 мая отряд был введен в Москву. С криками "Поляки хотят убить царя" ударили в набат, и народ побежал толпами ко дворцу спасать царя. Василий Шуйский с крестом в одной руке и мечом в другой подъехал ко дворцу во главе отряда. Заговорщики кинулись во дворец и потребовали от Лжедимитрия сознаться в самозванстве. Он уверял, что он настоящий Димитрий, и пробовал защищаться, но был убит. Марфа Нагая объявила, что убитый вовсе не сын ее и она признавала его лишь из страха. Беспорядки, сопровождавшие смерть самозванца, длились два дня. Обезображенный труп был сначала выставлен напоказ, а потом сожжен; пеплом зарядили пушку и выпалили на запад, "туда, откуда пришел польский свистун". 19 мая на Красной площади были собраны жители Москвы и было предложено приступить к избранию патриарха (Игнатий, как поддержавший самозванца, был удален), который созовет Земский собор для выбора царя. Но сторонники Шуйского боялись, что независимый патриарх и совесть русского народа подскажут другое имя. Они закричали, что царь нужнее патриарха и что царем должен быть Василий Шуйский. Василий Шуйский был объявлен царем и I июня венчан на царство, а вслед за этим собор святителей вручил патриарший жезл Казанскому митрополиту Ермогену. Во все города были разосланы грамоты от нового царя и Марфы Нагой о самозванстве убитого Лжедимитрия. Кроме того, Василий Шуйский в своих грамотах старался обосновать свое право на престол. Он указывал, что является потомком Александра Невского, происходя от старшего сына Андрея, и является законным преемником верховной власти на Руси, которая до сих пор находилась у прекратившейся линии младшего сына Александра Невского Даниила; и сел он на престол, упрошенный всеми людьми Московского государства. В этих утверждениях была доля правды. Действительно, Шуйские были представителями более старшей линии, чем угасшая линия великих князей московских. Но на них перестали уже давно смотреть как на членов княжеского дома: князья Шуйские, как и прочие удельные бывшие князья, сохранили лишь свой княжеский титул и были, наравне с прочими боярами, обыкновенными холопами московского царя. Поэтому указание на права его на престол представлялись значительной натяжкой, тем более что не было доказательств, что при переходе престола в старшую линию великих князей именно Василий Шуйский являлся ближайшим наследником. Еще неверным было утверждение, что избрание произведено "всеми людьми Московского государства". Даже если под Московским государством подразумевать не все царство, а лишь ядро его - первоначальное Московское княжество, то и тут не было правильного избрания, а князь Василий Шуйский был выкрикнут толпой москвичей.
     
     Вновь избранный патриарх Ермоген был поставлен уже после воцарения и венчания на царство Василия Шуйского. Не переоценивая прав, которые имел князь Шуйский на вступление на престол, патриарх Ермоген считал, что совершенное над ним царское венчание закрепило за ним эти права, тем более что князь Василий если не имел сам, то и не задевал чьих-нибудь исключительных прав на престол. Не сходясь и разногласия имея с ним во многих вопросах, патриарх Ермоген не переставал оказывать ему всяческую поддержку против его врагов, видя в нем представителя и охранителя порядка и законности на Руси. В первый момент казалось, что воцарение Василия Шуйского спокойно принято по всей Руси. Однако многие все же не верили, что царствовавший под именем Димитрия был самозванец, и продолжали думать, что это настоящий сын Иоанна Грозного. Вскоре начали носиться слухи, что Димитрий Иоаннович и теперь спасся. Особенно сильно эти слухи распространились в Южной Руси, где находились высланные или убежавшие из Москвы многие приверженцы убитого Лжедимитрия.
     
     Возвращавшийся в Россию из турецкого плена холоп Иван Болотников, встретившись в Польше с одним из приближенных Лжедимитрия, был уверен им, что спасенный царь скрывается там. Явившись в Россию, Болотников стал собирать войско в защиту законного царя, и восстание против Шуйского охватило вскоре весь юг России. Войско Болотникова состояло из холопов и крестьян, так как Болотников, сам холоп, поднимая восстание за царя, в то же время призывал к уничтожению боярства и крепостных порядков. В Рязани же собралось для восстановления на престол Димитрия дворянское ополчение под предводительством братьев Ляпуновых. Из юго-восточных степей двинулся еще и третий отряд под предводительством Лжепетра. Еще в последние дни царствования Лжедимитрия терский казак Илейка объявил, что он в действительности сын царя Феодора Иоанновича Петр, родившийся в 1592 году и подмененный Борисом Годуновым на скончавшуюся девочку Феодосию. Лжедимитрий понял, что открыто бороться с новым самозванцем нельзя, так как наследником Феодора Иоанновича должен бы быть его сын, а не брат, и в случае столкновения его с Лжепетром войско и народ могут перейти на сторону последнего. Поэтому он обратился к Лжепетру с приглашением прибыть в Москву, распорядившись, чтобы его встречали с подобающими почестями. Однако по пути в Москву Лжепетр узнал о гибели своего мнимого дяди и остановился. Теперь же он соединился с Болотниковым для борьбы с их общим врагом - воцарившимся в Москве князем Василием Шуйским. Соединенные ополчения Ляпуновых, Болотникова и Лжепетра двинулись на Москву. Ляпуновы увидели вскоре, что отряды Болотникова хотя идут под знаменем восстановления законной власти, но в то же время настроены против теперешних порядков на Руси, а по приемам мало отличаются от разбойничьих шаек. К тому же они усомнились в действительном спасении Димитрия и, не желая дальше участвовать в разрушении Русского государства, признали царя Василия и покорились ему. После этого войска Василия Шуйского осадили Болотникова и Лжепетра в Туле и принудили их к сдаче. Оба они были казнены, хотя Болотников и уверял, что действовал все время из желания верно служить законному царю Димитрию, но теперь, оставленный им без помощи "на произвол судьбы", он так же верно будет служить царю Василию.
     
     На юге тем временем продолжали собираться войска под знамена царя Димитрия. Но где находился и скрывался сам Димитрий, все еще никто не знал. Один из сторонников Лжедимитрия прибыл набирать войско в Путивль и объявил, что недалеко находится сам царь. Чтобы увидеть царя, посольство путивльцев отправилось с ним в Стародуб, но, видя, что там нет царя, хотело его избить. Желая избежать расправы, он закричал: "Да вот же перед вами царь!" - и указал на одного самозванца, выдававшего себя за Феодора Нагого, дядю Димитрия. Тот грозно закричал на них: "Как! Вы не узнаете меня, вашего государя?!" Никогда не видавшие ни маленького царевича, ни царя Лжедимитрия, путивльцы и стародубцы повалились в ноги, прося прощения, а самозванец присвоил с этого времени себе имя убитого Димитрия. Известие, что спасенный царь объявился, охватило Русь, и многие области признали его. Собрав войско, Лжедимитрий Второй двинулся на север, но Москвы взять не смог. Борьба из-за подмосковских областей шла с переменным успехом. Наконец самозванец укрепился недалеко от Москвы, в селе Тушине. Многие области, особенно окраинные, искренне признавали за царя тушинского самозванца. Были с их стороны даже примеры героизма во имя защиты правды и законности. Так, один стародубский боярский сын отправился в стан Шуйского к самому царю, спросить его, зачем он подыскался царства под прирожденным государем. Он скончался, поджариваемый на медленном огне, повторяя обвинение против Шуйского. Большая часть центральных областей, более знакомых с тем, что делалось в Москве, последнее время не верила самозванцу и признавала царем Василия Шуйского. За Шуйского же стояла большая часть монастырей и духовенства, следуя примеру св. патриарха Ермогена и Троице-Сергиевой обители. Однако, кроме искренних приверженцев одного из царей, законного, как они считали, и того, и другого окружали еще лица, заботившиеся только о личной выгоде и ради нее готовые служить даже заведомому самозванцу. Были такие, метко названные современниками "перелетами", которые ехали к одному из них, выпрашивали у него всяких милостей и привилегий, а затем, чуть ли не в тот же день, проделывали это у другого. Положение Тушинского вора очень укрепило признание его вдовой первого Лжедимитрия Мариной Мнишек, которая сделала это по настоянию иезуитов, тайно обвенчавшись затем с ним. Римский престол надеялся использовать Лжедимитрия в целях насаждения в России католичества. Единственно, что их смутило, было появление Лжепетра, так как была опасность, что у Лжедимитрия не окажется более законных оснований считать себя царем. Однако и из этого сумели извлечь пользу. В Польше был изготовлен тайный наказ о переговорах с Лжедимитрием о введении в России унии, и одним из побуждений к этому было выставлено, что в случае если окажется живым сын его старшего брата, то, значит, он и должен (по русским порядкам) наследовать престол; но если Димитрий обещает принять унию, то, конечно, римский папа скорее поддержит того, кто более ревностен в делах веры. Лжепетр погиб еще в 1607 году, и Тушинский вор старался отделаться от появлявшихся новых самозванцев.
     
     Взаимная борьба между русскими истощала и без того разоренную Россию. Среди обоих разделенных враждою частей ее, как всегда бывает в подобных случаях, стали возникать неудовольствия на своих государей, тем более что не было всеобщей твердой уверенности в законности каждого из них. Сначала начались волнения среди подданных Шуйского. 17 февраля 1609 года была первая попытка свергнуть его. Говорили, что он несчастлив, что из-за него кровь льется. Заговорщики стали кричать в толпе, собравшейся около Лобного места, что Василий избран незаконно одной лишь Москвой, а не всей землей. Патриарх Ермоген, всячески старавшийся защитить царя, возразил, что до сих пор ни один город Москве не указывал, а Москва всем указывала. На этот раз попытка свергнуть царя не удалась. Однако положение Шуйского становилось все труднее. Польский король, воспользовавшись смутами в России, вторгся в ее пределы и, ссылаясь на родство свое с московскими царями, выставил кандидатом на престол своего сына Владислава. Племяннику царя Михаилу Скопин-Шуйскому удалось при помощи шведского отряда и восставших против самозванца северных областей разбить тушинское войско, и Лжедимитрий бежал в Калугу.
     
     Москвичи встретили с восторгом Скопин-Шуйского, сделавшегося народным героем, и надеялись, что он поведет теперь войска на польского короля, осаждавшего Смоленск. Но Михаил Скопин-Шуйский скончался на пиру у царского брата Димитрия, и народная молва приписала это отраве. Войско, посланное под начальством этого же Димитрия против поляков, было разбито, а шведы, перестав помогать царю Василию, заняли Новгород. Поправились отчасти и дела самозванца. После его бегства из Тушина часть не последовавших за ним приверженцев отправила посольство к польскому королю Сигизмунду для переговоров о воцарении в России Владислава. Переехавшие в Москву тушинцы поддерживали эту мысль и среди москвичей. Неудачи в борьбе с поляками и "вором" усилили движение против Шуйского. В это время из лагеря самозванца пришло предложение: бросить взаимную борьбу и, свергнув обоих царей, избрать одного, общего. Некоторые ухватились за это предложение. 17 июля 1610 года несколько человек с Захарием Ляпуновым во главе явились к царю Василию и предложили ему оставить царство. Шуйский переехал в свой прежний дом. Через два дня, 19 июля, его насильно постригли в монахи. Так как он не пожелал произносить монашеских обетов, их произносил один из заговорщиков.
     
     Свергнув Шуйского, обратились в стан самозванца за выполнением условия, но услышали ответ: "Вы своего царя свергли, а мы за нашего государя помереть готовы". Патриарх Ермоген вопиял против беззаконного свержения венчанного на царство Василия Шуйского, не признавал его пострижения и продолжал молиться, как за царя, а постриженным считал того, кто произносил обеты. Но его не слушали. Во главе государства стала временно боярская Дума. Гетман Жолкевский, начальствовавший над польским войском, подступил к Москве и потребовал признания царем Владислава. Бояре, предпочитая польского королевича "вору", начали свыкаться с мыслью, что единственным выходом является соглашение с поляками. Не все, однако, были согласны с этим. Раздавались голоса, что нужен русский царь, и указывались бояре - князь Василий Васильевич Голицын и четырнадцатилетний Михаил Феодорович Романов. Патриарх всячески старался убедить в опасности избрания иноверного царя. Тем не менее переговоры об избрании королевича Владислава начались. Патриарх согласился благословить это под единственным и непременным условием - крещения в православную веру королевича. Это было внесено в предварительный договор, заключенный боярами и гетманом Жолкевским, и в конце августа Москва, а за ней и другие города присягнули королевичу Владиславу. Однако избрание Москвой польского королевича усилило на Руси движение в пользу самозванца, так как там была хоть надежда, что это православный царевич, а в принятие Владиславом православия мало верили. Польские войска отогнали самозванца от Москвы, и гетман начал настаивать на скорейшей отправке посольства к королю Сигизмунду. Большое посольство, возглавляемое князем Голицыным и митрополитом Филаретом Романовым, было отправлено под Смоленск просить короля дать сына на Русское царство. Условия сводились к немедленному принятию Владиславом православия, охранению им православной веры и русской народности, для чего, между прочим, он должен и жениться на православной, и сохранению целости Русского государства, что должно немедленно выразиться в отступлении короля от Смоленска. Однако выяснилось, что король не только не намерен признать эти условия, но и думает сам быть русским государем. Осада Смоленска продолжалась, а послы оказались в положении пленных. Переговоры без всяких успехов продолжались несколько месяцев. Между тем стоявший под Москвой польский отряд вошел в саму Москву, как бы для защиты от самозванца и поддержания порядка с согласия бояр. Однако произошло то, что предвидел св. патриарх Ермоген, которому сторонники поляков говорили, что его дело смотреть за Церковью и не вмешиваться в государственные дела.
     
     Поляки стали вести себя как настоящие хозяева, совершенно не считаясь с русскими властями и чувствами русских людей. Бывший царь князь Василий Шуйский по их требованию был сначала выслан из Москвы, а потом вместе с братьями увезен поляками в качестве пленника в Польшу, где и скончался в 1612 году. Такое поведение поляков возмущало население, и целые области стали переходить на сторону "вора", видя в нем опору против иноземцев. Ему подчинились такие крупные центры, как Казань и Вятка. В декабре 1610 года "вор", в котором уже лишь немногие продолжали видеть настоящего Димитрия, был убит одним из приближенных. Родившегося после его смерти от Марины сына Ивана только самые ревностные приверженцы признали за царевича. Разделение Руси на две части, существовавшее со времени воцарения Шуйского, таким образом, уничтожилось, и города стали переписываться между собою об изгнании общими усилиями врагов. К этому призывал своими грамотами и св. патриарх Ермоген, который, в понятии русских людей, в это безгосударственное время возглавлял государство, являясь как бы блюстителем пустующего царского престола и стражем благосостояния и целости Руси. Напрасны были попытки поляков заставить плененное ими русское посольство признать тот или другой акт, исходящий из Москвы, если на нем не было подписи патриарха. Напрасны были и усилия их русских приспешников в Москве ограничить влияние патриарха на дела государственные или заставить его замолчать. Первоначально движение русских городов не было направлено против королевича Владислава. Русские собирались общими усилиями изгнать из своей земли иноверцев и иностранцев, соглашаясь признать царем Владислава в случае его крещения в православную веру. Однако когда выяснилось, что король не думает дать сына на православное Московское царство, патриарх разрешил русских людей от присяги Владиславу. Патриарх Ермоген, уже посаженный под стражу, призывал, несмотря на угрозы поляков и их приспешников, Божие благословение на русскую рать, под начальством Прокопия Ляпунова двигавшуюся к Москве, занятой врагами, и, наконец, начавшую ее осаду.
     
     Несогласия между русскими и споры из-за первенства разрушили, однако, это ополчение. Прокопий Ляпунов был убит, а ополчение распалось. Св. патриарх Ермоген скончался от голода и нужды 17 февраля 1612 года в подземелье Чудова монастыря, но его дело продолжили любимый им архимандрит Троице-Сергиева монастыря св. преподобный Дионисий с келарем Авраамием Палицыным. Они всюду рассылали грамоты, призывая русский народ встать на защиту православной веры и московских святынь. Эти грамоты всколыхнули русские сердца. По почину нижегородского гражданина Минина-Сухорука стало собираться второе русское земское ополчение "на защиту Дома Пресвятой Богородицы и Московских чудотворцев". Движение скоро охватило почти всю Русскую землю. Под начальством князя Пожарского земское ополчение, при котором было создано и временное Управление Земли, осадило Москву, и 22 октября 1612 года русская столица была освобождена от неприятеля. Теперь от всей Русской земли стали созываться выборные для устроения государства. Земской Собор собрался к январю 1613 года. На нем была представлена вся не находившаяся под властью иноземцев Русь. Общее число его участников неизвестно, так как хотя под актами его имеется 227 подписей, но большинство было неграмотных. Историки предполагают, что всего в нем участвовало около 800 человек. Первый и главный вопрос был об избрании царя. Другой верховной власти на Руси никто не предполагал и не допускал. Но кому быть царем? Первое постановление, которое сделал Собор, - это "не избирать ни одного из иностранных и иноверных королевичей" и "не хотеть Маринкина сына", а избрать своего, русского, "из великих московских родов". Этим было сразу покончено со всеми кандидатурами, выдвинутыми во время русской разрухи: польского королевича Владислава, шведского Филиппа, избранного было новгородцами под давлением занимавших Новгород шведов на Новгородское государство, а также со всеми отпрысками самозванщины. Но оставалось самое трудное - решить, кто же именно должен возглавлять Русь. На этом долго не могли согласиться члены Собора. Было много великих московских родов, из коих многие хотя и были теперь обыкновенными боярами, однако происхождение свое вели от прежних удельных князей, от литовских князей и даже от татарских крещеных царевичей. Другие обладали большими вотчинами и поместьями, третьи славились государственными заслугами, иные большою мудростью и гражданской доблестью. У многих являлась мысль - возложить царский венец на того, кто, возглавив земское ополчение и русских людей, освободил Русь от неприятеля.
     
     "Говорили, - пишет летописец, - о царевичах, которые служат в Московском государстве, и о великех родех, кому из них Бог даст быть государем. Многое было волнение всяким людем, кийждо хотяше по своей мысли деяти, кийждо про коего говоряше, не помянуша бо Писания, яко Бог не токмо царство, но и власть кому хощет, тому даст, и кого Бог призовет, то и прославит; начаша советовати о избрании царя и много избирающи искаху, не возмогоша вси на единаго согласитися; овий глаголаху того, иний же иного, и вси разно вещаху и всякий хотяше по своей мысли учинити и тако препровождаху не малые дни. Многие же от вельмож, желающи царем быти, подкупахуся, многим и дающи, и обещающи многие дары". 7 февраля один галичский дворянин подал на Собор письменное заявление, что ближе всех по родству с прежними царями стоит Михаил Феодорович Романов, и поэтому он и должен быть царем. Это имя, упоминавшееся и прежде, возбудило недовольство среди части членов Собора, и раздались голоса: "Кто принес такую грамоту, кто, откуда?" В это время подходит донской атаман и тоже подает письменное мнение. "Что это ты подал, атаман?" - спросил князь Пожарский. "О природном царе Михаиле Феодоровиче", - был ответ. Одинаковые мнения галичского дворянина и донского атамана, указавших не на достоинство, а на права лица, ими предлагаемого, решили дело. Собор остановился на Михаиле Феодоровиче Романове и прервал свои занятия на две недели, чтобы члены Собора узнали мнение народа по городам и уездам. 21 февраля 1613 года, в Неделю православия, Собор собрался, и все подали письменные мнения. Все они оказались одинаковыми - в цари указывался Михаил Феодорович Романов. Рязанский архиепископ Феодорит, троицкий келарь Авраамий Палицын, новоспасский архимандрит Иосиф и боярин Морозов, взойдя на Лобное место, спросили у народа, наполнявшего Красную площадь, кого хотят в цари. "Михаила Феодоровича Романова", - был ответ. Так единодушно закончились распри русских людей о том, кто должен быть всероссийским царем, столько лет волновавшие и губившие Русь. Но что же привлекало сердца всех к Михаилу Романову? Он не имел ни государственного опыта, ни каких-либо государственных заслуг. Он не отличался государственной мудростью Бориса Годунова или знатностью рода, как князь Василий Шуйский. Ему было всего шестнадцать лет, и "Миша Романов", под коим именем он был всего больше известен, не успел еще себя ни в чем проявить. Почему же на нем остановился русский народ и с его воцарением прекратились все споры и волнения относительно царского престола? Русский народ истосковался по законном, "природном" государе и убедился, что без него не может быть порядка и мира на Руси.
     
     Когда избирались Борис Годунов и князь Василий Шуйский, то хотя они и имели, до некоторой степени, права на престол по родству с прежними царями, но избраны они были не по причине их исключительных прав, а принимались во внимание их личности, здесь не было строгого законного преемства. Этим и объяснялся успех самозванцев. Теперь русские убедились в обмане самозванцев. Однако избрать в цари какое-нибудь лицо за его качества было почти невозможно, каждый оценивал кандидатов со своей точки зрения. Отсутствие определенного закона, который предусматривал бы наследника в случае пресечения линии великих князей и царей московских, делало, однако, необходимым, чтобы народ сам указал, кого он желает в цари. Потомки удельных князей, хотя и происходили из одного рода с царями московскими и сами об этом никогда не забывали, в глазах народа являлись обыкновенными боярами, "холопами" московских государей; их отдаленное родство с царствующей линией уже утратило свое значение, да к тому же и трудно было установить, кто именно из потомков св. Владимира по мужской линии имеет наибольшие основания быть признанным ближайшим преемником прекратившейся царственной линии. При таких обстоятельствах все объединились на предложении, чтобы угасшую царскую ветвь продолжил ближайший родственник последнего "природного" законного царя. Ближайшими родственниками царя Феодора Иоанновича были его двоюродные братья по матери: Феодор, в монашестве Филарет, и Иван Никитичи Романовы, оба имевшие сыновей. Престол должен бы перейти в таком случае к Феодору, как старшему, но его монашество и сан митрополита Ростовского препятствовали этому. Наследником его являлся его единственный сын Михаил. Таким образом, вопрос шел уже не о выборе царя, а о признании за определенным лицом его права на престол. Измученный смутой и беззаконием, русский народ приветствовал такое решение, так как видел, что порядок может восстановить лишь законный, "природный" царь. Народ вспоминал и заслуги Романовых перед родиной, их страдания за нее, кроткую царицу Анастасию Романовну, твердость Филарета Никитича. Все это еще сильнее привлекало народные сердца к нареченному царю; но эти качества имелись и у некоторых других государственных мужей и печальников за Русь. И не это было причиной избрания царем Михаила Феодоровича, а то, что именно в нем Русь увидела своего наиболее законного и природного государя.
     
     В актах об избрании на царство Михаила Феодоровича тщательно устранялась мысль, что он вступает на престол в силу народного избрания, и указывалось, что новый царь - Божий избранник, прямой преемник последнего наследственного государя. "А мы, всякие люди Московского государства от мала до велика и из городов выборные и невыборные люди, все обрадовались сердечною радостию, что у всех людей одна мысль в сердце вместилась - быть государем царем блаженной памяти великого государя Феодора Иоанновича племяннику, Михаилу Феодоровичу; Бог его, государя, на такой великий царский престол избрал не по чьему-либо заводу, избрал его мимо всех людей, по Своей неизреченной милости; всем людям о его избрании Бог в сердце вложил одну мысль и утверждение". В грамоте об избрании Михаила Феодоровича перечисляются прежде бывшие русские великие князья и цари, после чего говорится, что все православные крестьяне всего Московского государства, от мала и до велика, "и до сущих младенцев, яко едиными усты вопияху и взываху, глаголюще", что быть на Владимирском и на Московском и на Новгородском государствах и царствах государем царем и великим князем всея России, самодержцем блаженной памяти и хвалы достойного великого государя царя и великого князя Феодора Иоанновича всея России самодержца сродичу, благоцветущия отрасли от благочестивого корени родившемуся - Михаилу Феодоровичу Романову-Юрьеву. Михаил Феодорович, таким образом, явился как бы продолжателем старой линии московских царей, которого народ не выбрал, а лишь признал законным своим государем. Никогда русские государи не были царями волею народа, а всегда оставались самодержцами Божией милостию, государями по Божию изволению, а не по многомятежному человеческому хотению. Вступившие на престол Романовы восприяли все мировоззрение, заветы и обычаи своих царственных предшественников, ибо смотрели на себя так же, как на них смотрел русский народ, - не только как на преемников власти, но и продолжателей рода московских царей.
     
     Когда царь Алексей Михайлович послал митрополита Никона за мощами святителя Филиппа в Соловецкий монастырь, то он дал ему грамоту, в которой слезно обращается к святителю Филиппу с просьбой прибыть и разрешить грех прадеда его царя Ивана Васильевича. Романовы, как ближайшие родственники, как бы восполнили отсутствовавшее прямое потомство Иоанна Грозного, как бы влились в прежнюю династию. При этом был соблюден порядок первородства: на престол был призван сын первородного из ближайших родственников последнего наследственного царя, а этот ближайший родственник, не могший сам занять престол ввиду своего духовного сана, возглавил Русскую Церковь как патриарх всея Руси, нося в то же время титул великого государя и являясь руководителем и соправителем сына. Патриарх и великий государь Филарет Никитич скончался в 1633 году, а царь Михаил Феодорович продолжал единолично управлять Русью до своей смерти 12 июля 1645 года. Перед смертью он благословил на царство единственного оставшегося в живых своего сына Алексея, который за два года перед этим по достижении четырнадцатилетнего возраста был торжественно "объявлен" наследником престола. Земский собор, собравшийся в это время в Москве, лишь засвидетельствовал, что такое престолонаследие сообразно с прежними обычаями и согласно с правовоззрениями и духом народа. Царь Алексей Михайлович имел много детей, но наследником престола неизменно считался старший из сыновей - Димитрий, родившийся 22 октября 1649 года (с какого времени этот день стал праздноваться по всей России, а не только в Москве, как было с 1612 года по этот год). Он умер в 1651 году. После него наследником был второй сын царя - царевич Алексей, родившийся в 1654 году, который в 1667 году был тоже торжественно "объявлен" - показан послам, чинам и народу как наследник престола. Царевич Алексей умер в 1670 году, немного раньше его умер следующий за ним его брат Симеон, и царь Алексей Михайлович I сентября 1674 года, в день празднования Нового года, так же торжественно объявил наследником престола своего четырнадцатилетнего четвертого сына Феодора. По кончине царя Алексея Михайловича царь Феодор Алексеевич вступил на престол и, процарствовав 8 лет, скончался после непродолжительной болезни. Его единственный сын Илия умер малюткой еще при жизни отца. Из братьев царя Феодора Алексеевича в живых в это время находились следующий за ними по старшинству Иоанн и младший брат, сын царя Алексея от второго брака, Петр. Ни один из них не был формально объявлен наследником престола, так как, пока был Феодор, можно было ожидать, что у него родится еще сын, который и будет наследником. Не было также и писаного закона о престолонаследии. По духу ставшего уже древним обычая, неизменно соблюдавшегося в Московском государстве, в силу которого престол наследовал старший сын государя, царем должен был быть теперь Иоанн, остававшийся старшим из сыновей царя Алексея Михайловича, после смерти бездетного царя Феодора. Однако царевич Иоанн был больной, плохо видел и соображал. Он мог только носить царский титул, управляли бы за него другие.
     
     Между тем Петр был живой, здоровый и многообещающий двенадцатилетний мальчик. После 2-3 лет опеки над ним он мог сам вступить в управление страной. Эти причины побудили патриарха и высших сановников предложить решить избранием вопрос о наследнике. На площади перед церквию Спаса были собраны "всех чинов люди Московского государства", т. е. те, кто проживал или временно находился в это время в Москве. Патриарх с архиереями и вельможами вышел на крыльцо и спросил у собравшихся: "Кому быть царем?" Почти единогласный ответ был: "Петру Алексеевичу". Лишь немногие крикнули: "Иоанну Алексеевичу!" Патриарх вернулся во дворец и благословил на царство царевича Петра. Однако это избрание не внесло полного успокоения. Если прежде всех занимала мысль, кто должен быть царем, теперь многим стало казаться, что сделано что-то не ладно, сделана какая-то несправедливость, какое-то правонарушение. Одни указывали, что неправильным было отдавать престол младшему брату помимо старшего, другие - что был незаконен и самый способ избрания. Этим воспользовались стрельцы, среди которых было брожение ввиду недовольства ими своим начальством. Один из полков даже отказался целовать крест царю Петру, и с трудом удалось уговорить его это сделать. Брожение среди стрельцов, начавшееся при царе Феодоре, продолжалось после воцарения Петра. Оно было направлено против стрелецких полковников, на притеснения которых они жаловались государю.
     
     Недовольные же тем, что царем сделался Петр, а не Иоанн, решили взять стрелецкое движение в свои руки и направить его в выгодную для них сторону. Этими недовольными главным образом были родственники первой жены царя Алексея Михайловича, Милославские, знавшие, что при Петре они не будут пользоваться тем влиянием, какое имели бы в случае воцарения больного Иоанна. Душой этой партии сделалась умная и энергичная дочь Алексея Михайловича от первого брака царевна София, не хотевшая примириться с мыслью, что ей придется подчиниться мачехе, которая будет правительницей государства - против этого древнего обычая никто не спорил - до совершеннолетия сына. Софии хотелось, чтобы царем был объявлен Иоанн, а она могла бы тогда быть правительницей при больном брате. Мачеха со своими родственниками потеряла бы тогда при дворе первенствующее положение. Для приведения в исполнение этого плана и воспользовались стрельцами. Приверженцы Софии и Милославских начали возбуждать стрельцов против Нарышкиных и других бояр и обещать им всяких милостей от царевны Софии. Но довести стрельцов до открытого мятежа было трудно, и поэтому прибегли к обману. 15 мая, в день убиения святого царевича Димитрия, по стрелецким полкам проскакало двое бояр-заговорщиков с криком, что Нарышкины задушили царевича Иоанна. Эта весть казалась правдоподобной. Раз была допущена несправедливость, царевич Иоанн был лишен принадлежавшего ему по правовоззрению русского народа и обычаю московского царского дома престола, это являлось уже показателем того, что есть люди, которые действуют против него, законного наследника царя Феодора. Не опасаются ли эти люди, что право восторжествует и они получат должное возмездие, и не считают ли они более спокойным для себя совсем отделаться от того, кто является живым напоминанием о совершенном правонарушении? Подобные мысли находили себе подтверждение в распускаемых сторонниками Милославских слухах, что Нарышкины сами хотят завладеть престолом и что один из них, Афанасий, даже примеривал царский венец. Поэтому, когда стрельцы услыхали про смерть царевича Иоанна, то со знаменами и пушками двинулись в Кремль выводить царских изменников. Когда они подошли ко дворцу, царица Наталия Кирилловна вышла на крыльцо со Иоанном и Петром Алексеевичами. Увидев это, стрельцы опешили. Подставив лестницу, они спешили убедиться, что это в самом деле царевич Иоанн. "Сам ли это ты, государь-царевич? - спрашивали они его. - Какие изменники тебя изводят?" Услыхав из уст царевича, что это он сам, стрельцы заколебались. Еще мгновение - и, окончательно убедившись, что больному царевичу не угрожает никакая опасность, они ушли бы обратно. Но, на несчастье, в дело вдруг вмешался нелюбимый начальник стрельцов князь Михайло Долгорукий. Он начал кричать на стрельцов, как осмелились они нарушить порядок. Только что утихший гнев стрельцов воспламенился опять и обрушился на Долгорукого; несколько человек вдруг бросили нелюбимого начальника на стрелецкие копья, и он был немедленно зарублен. Этим моментом воспользовались и заговорщики: некоторые, выбежав из дворца, кинули на копья стрельцов приближенного царицы Наталии Кирилловны и ее родственника боярина Матвеева. Это было как бы сигналом. Первая кровь как бы одурманила головы стрельцов, и они кинулись разыскивать "царских изменников", а также своих нелюбимых начальников, крича, что если цареубийство еще не совершено, так будет совершено. Особенно разыскивали они брата вдовствующей царицы Ивана Нарышкина, который якобы примерял царский венец. Списки изменников, которых нужно было истребить, были заранее розданы приверженцами Милославских. Минутами совесть и рассудок брали верх у выводителей измены. Они отправлялись к родителям убитых и просили прощения, уверяя, что лукавый попутал. Но безумие вскоре опять овладевало ими, и какое-нибудь неосторожное слово делало жертвой того, перед кем они только что извинялись. Наконец, все, кого они считали изменниками, были истреблены, и они начали приходить в себя. Чтобы оправдать себя в произведенных убийствах, они подали челобитную, в которой перечислили всех убитых ими с указанием, за что именно был кто убит: за измену или за притеснение стрельцов, просили, чтобы на Красной площади был поставлен столп с именами "преступников" и указанием их вины, а стрельцам были выданы жалованные грамоты и запрещено было их называть бунтовщиками и изменниками. Кроме того, они просили о ссылке некоторых лиц, "причастных к измене", и о выдаче стрельцам жалованья. Все просьбы разнуздавшихся стрельцов беспрекословно исполнялись растерявшимся правительством. 23 мая во дворец было донесено, что стрельцы хотят, чтобы царями были оба брата, Иоанн и Петр Алексеевичи. Созванный немедленно собор, состоявший из архиереев и выборных всех чинов, находившихся в Москве, решил, что царями должны быть оба брата. 26 мая, по просьбе тех же стрельцов, боярская дума с архиереями решила, что Иоанн должен быть первым царем, а Петр - вторым. Еще через три дня, 29 мая, таким же образом было объявлено, что, по молодости обоих государей, правительство вручается их сестре царевне Софии, которая теперь выдвигалась на первый план, так как вдовствующая царица Наталия Кирилловна приходилась "первому царю" Иоанну только мачехою. Собственно, после воцарения Иоанна Алексеевича стрельцы должны были считать свою задачу - истребление царских недругов и восстановление царского престижа, нарушенного якобы царедворцами, - оконченной. Однако всякие народные волнения и тем более воинские беспорядки редко оканчиваются с достижением первоначальной цели. Особенно это должно было случиться здесь, где обманом использовали и без того уже неспокойную стрелецкую массу и где сразу к высоким государственным мотивам присоединилось и чувство личной обиды на свое начальство. Восстановив древний обычай, по которому царский престол переходил по порядку первородства, стрельцы возомнили себя вообще призванными восстановить нарушенные, как им казалось, предания старины. Среди стрельцов многие не сочувствовали никоновским реформам и с большим уважением относились к противникам патриарха Никона. Опьяненные успехом в государственных делах, они хотели восстановить и "истинное благочестие". Через месяц после описанных событий вожди раскола имели прение с патриархом в Грановитой палате в присутствии царской семьи. Не могши переспорить православных, они все же с криками "Победихом!" вышли оттуда и думали торжествовать победу. Но на их стороне не было всеобщего сочувствия и в стрелецких полках, а царевна София, олицетворявшая теперь законную царскую власт&