ВЕРНОСТЬ - FIDELITY № 136 - 2010

JANUARY /  ЯНВАРЬ 6

The Editorial Board is glad to inform our Readers that this issue of “FIDELITY” has articles in English, and Russian Languages.  

С удовлетворением сообщаем, что в этом номере журнала “ВЕРНОСТЬ” помещены статьи на английском и русском  языках.

CONTENTS - ОГЛАВЛЕНИЕ

1.  С НОВЫМ ГОДОМ!  А…

2.  ОТЕЦ ФИЛАРЕТОльга Корчагина,

3.  ЗАКОН БОЖИЙ.  Игумен Филарет (В будущем Митрополит РПЦЗ)

4. ВСЕГДА МОЛИТЕСЬ.   П. Котлов-Бондаренко

5.  HIEROMARTYR GABRIEL, ARCHBISHOP OF VITEBSK, Dr. V. Moss

6.  ХРИСТИАНСКАЯ МИССИЯ МЕЖДУ ИМПЕРИЯМИ И ПАТРИАРХАТАМИ. Епископ Дионисий

7. ДУШИ БЕЗГРЕШНОЙ НЕ БЫВАЕТ. Александр Б.

8.  ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ВСЕЧЕСТНОЙ ИГУМЕНИИ РУФИНЫ ШАНХАЙСКОЙ

9.  ГОРЬКАЯ ЧАША. Лариса Умнова

10.  РОЛЬ ГЕНЕРАЛА А.А. ВЛАСОВА В РАЗВИТИИ РУССКОГО ОСВОБОДИТЕЛЬНОГО ДВИЖЕНИЯ. С. Аникин

11.  НОВЫЙ ГОД.

12.  Соотечественники! С Новым Годом! С новым счастьем!

13.  СЕГОДНЯ ДЕНЬ ТАКОЙ… (памяти Св. Царственных Мучеников-Страстотерпцев). Александр Б.

14.  Новая книгаЗАМУРОВАННЫЕХРОНИКИ КРЕМЛЕВСКОГО ЦЕНТРАЛАИван Миронов

15.  ВЕНЕЦ ГОДА.  С.В.

16.  НАМ  СООБЩИЛИ – WE  WERE  INFORMED

17.  НАМ  ПИШУТ  -  LETTERS  TO  THE  EDITOR.

Съ Рождествомъ Христовымъ!

ВЫСОКОПРЕОСВЯЩЕННЕЙШИМ  ВЛАДЫКАМ  РУССКОЙ ЦЕРКВИ,  ДУХОВЕНСТВУ,  МИРЯНАМ,  ВСЕМ ЧИТАТЕЛЯМ  И  ЖЕРТОВАТЕЛЯМ НА РОДИНЕ И В ЗАРУБЕЖНОЙ РУСИ, ОСНОВАТЕЛИ И  ПРАВЛЕНИЕ  "Общества Ревнителей Памяти Блаженнейшего Митрополита Антония" И  РЕДАКЦИЯ  “ВЕРНОСТЬ” С ДУХОВНОЙ РАДОСТЬЮ ВОЗВЕЩАЕТ:

«ХРИСТОС РАЖДАЕТСЯ, СЛАВИТЕ!»

* * * * *

To the Son Who was begotten of the Father before the ages without change, and in these last days was without seed made flesh of the Virgin, to Christ our God let us cry aloud. Holy art Thou, O Lord!                          (Katavasia of Christ's Nativity, Ode Thre)

CHRIST IS BORN! LET US GLORIFY HIM!

May God grant you a Blessed and Holy Feast of the Nativity and may our Good and Man Befriending God grant us the Light of true Knowledge and the Mind of Christ so that all who categorically reject unrepented Sergianism, World Ecumenism and Neo-Sergianist Globalism may soon unite in the common cup of Christ.

 * * *

                                                        С НОВЫМ ГОДОМ!

                                                                                                                    А…

                                                                                        Что поток незримый, грозный,

                                                                                        Время движется вперед,

                                                                                        И вопрос всегда тревожный, -

                                                                                        Что нам даст грядущий год?

                                                                                                Сколько сладостных мечтаний,

                                                                                                Сколько вызовов судьбе,

                                                                                                Трепет тайных ожиданий,

                                                                                                Тот вопрос таит в себе.

                                                                                    С Новым Годом жизни новой,

                                                                                    Жизни лучшей, счастья ждем,

                                                                                    Жизни прежней же суровой

                                                                                    Память вечную поем:

                                                                                            И на грань его вступая

                                                                                            Средь волнений, жуткой тьмы,

                                                                                            К Богу взор свой обращая,

                                                                                            Год начнем молитвой мы.

                                                                                    Боже! Ты людскому роду

                                                                                    Дай и счастье и любовь,

                                                                                    Духа высшую свободу,

                                                                                    Благодать Своих даров.

                                                                                            И простри Свою десную

                                                                                            Ты на русский весь народ,

                                                                                            И отчизну – Русь Святую

                                                                                            Сохрани от всех невзгод.

                                                                                    С Новым Годом обновленье

                                                                                    К жизни лучшей, молим, дай,

                                                                                    Дай душевное спасенье,

                                                                                    На земле устрой всем рай.

* * *

                                                          ОТЕЦ ФИЛАРЕТ

                                                                                              Ольга Корчагина,

                                                            Я не пишу Вам о владыке, Владыку мало знала я.

                                                            Воспоминанье посвящаю- мой добрый пастырь для тебя.

                                                            Я помню, как ещё ребёнком с тобою нас свела судьба,

                                                            Как с воспитательницей всместе в «Славянский Храм» к  вечерне шла.

                                                        Под праздник Рождества Пречистой  вступила в храм нога моя.

                                                        Иконостас был белый- белый!!!  И церковь крохотной  была.

                                                        Большая чудная икона стояла с правой стороны

                                                        Пречистой лик был очень скорбный, глаза  небесной доброты.

                                                            Три капли крови по ланитам рубинками стекали вниз.

                                                            Икону «Иверская» звали, «Вратарницею» для земных.

                                                            Из алтаря с кадилом вышел и замерла  душа моя,

                                                            Ты мне «сердитым» показался, смотрели в даль твои глаза.

                                                                      Похоже был ты с нами рядом и в тоже время далеко

                                                                      Ты погружен  был так в молитве, вокруг не видел никого.

                                                                      А твою проповедь возможно? Мне не забыть её навек!!

                                                                      И имя я твоё узнала- Архимандрит был Филарет.

                                                            То было первое знакомство, потом к тебе тянулась я.

                                                            Любил ты молодежь и паству,  и  сохранял её от зла.

                                                            Ты был всегда для всех доступным, к тебе с любым вопросом шла,

                                                            И в голову не приходило, что мог ты осудить меня!

                                                                      Тебя я называю «добрым», но не для «красного словца»,

                                                                      Ты сам имел совсем немного, но  щедрая  была рука.

                                                                      Других всегда  считал беднее,  пытался что то детям дать

                                                                      Не пожалел зимой  ты шубу,  и сняв с плеча её отдать!

                                                            Заочно отпевал ты «Бабу» чтоб горсть земли мне в руки дать,

                                                            «Послать, приклеить на бумагу,  в могилу надо  закопать».

                                                            Так врезалося   ещё  мне в память надгробный плачь моих друзей,

                                                            Ушел от нас наш одноклаcсник, покинул грешный мир он сей.

                                                         Великий Пост невольно вспомню, какие слышались слова.        

                                                        Я раньше их не замечала,   все чем то занята была.

                                                        А тут хотелось свою душу проснувшуся  орошить

                                                        И слёзы – слезы покаянья хотелось с радостью пролить.

                                                            А на Заутрени бывало, как запоют «Христос Воскрес»!

                                                            И двери бысто отворялись «Воистину Христос Воскрес»!

                                                            Как будто что то неземное врывалось с пеньем в храм земной

                                                            Такую радость, ликованье  не помню в церкви ни одной!

                                                                      И все и вся преоброжались, cпешили  радость передать

                                                                      И все на свете забывали и горести все уходили вспять.

                                                                      Всё это ты, мой добрый пастырь,  ты отдавал себя сполна

                                                                      Передовалась твоя вера в Воистину Воскресшего Христа.           

                                                            Я помню день печальный, скорбный, пожар был , Бог им всем судья.

                                                            Кто в Харбине был, все собрались и  с плачем ждали все тебя.

                                                            Ты вышел  к нам такой веселый, светились радостью глаза.

                                                            Всем говорил: «Я имянниник! Спасибо, помните меня!»

                                                                    Вся борода твоя сгорела, лицо - волдырь на правой был щеке

                                                                    И руки  все  покрыты  были сгоревшей кожей как в чехле.

                                                                    Но почему   мне особо  запомнились  твои  глаза.

                                                                    Из них светилось  «что то свыше», не понимала я тогда.

                                                          Не понимала что не просто с тобою нас  свела судьба.

                                                          Все разговоры, наставленья  храню я  в сердце у себя.

                                                          Ты был наставник  и учитель, я недостойная была

                                                          И, еслиб все вернуть обратно, другою б жизнь моя  была.

                                                                    Но возврвтить всё невозможно. Всевышняго благодарю,

                                                                    Что  Он  послал мне утешенье  и крепось  крест нести  земной .

                                                                    Мой добрый пастырь, у  Престола молитву   Богу сотвори

                                                                    И испроси ты у Пречистой мне даровать покой  души.

                                                                                  Sydney, Australia

* * *

            ЗАКОН БОЖИЙ.

            ИГУМЕН ФИЛАРЕТ

(В будущем Митрополит Филарет / Первоиерарх РПЦЗ/ 1971) Причислен к лику Святых)
(По кн. "Христианская Жизнь" прот. Н. Вознесенского)
Издание Обители Милосердия, Харбин 1936 г.

            ГЛАВА I.
Действия нравственные и безнравственные. Нравственный закон. Совесть, три ее функции. Условия нравственного вменения. Прирожденность нравственного закона.

На всем земном шаре, из всех существ, населяющих его, один только человек имеет понятие о нравственности. Всякий знает, что действия человека бывают или хороши - или дурны, или добры - или злы, нравственно-положительны, или нравственно-отрицательны (безнравственны). И этими понятиями о нравственности человек неизмеримо отличается от всех животных. Животные поступают так, как свойственно поступать им по природе, или же так, как они приучены, например, дрессировкой. Но они не имеют понятия о нравственном и безнравственном, а потому их поступки нельзя рассматривать с точки зрения понятий о нравственности.

Как же различить - нравственно-доброе от нравственно-дурного? Различие это совершается по данному нам, людям, от Бога особому нравственному закону. И этот нравственный закон, этот голос Божий в душе человека, мы чувствуем в глубине нашего сознания, и называется он совестью. Эта совесть и есть основа общечеловеческой нравственности. Человека, который никогда не слушал своей совести и усыпил ее, заглушил ее голос ложью и мраком упорного греха, часто называют бессовестным. Слово Божие таких упорных грешников называет людьми с сожженною совестью (1 Тим IV, 2); их душевное состояние - крайне опасно, и может оказаться гибельным для души.

Когда человек прислушивается к голосу своей совести, - он видит, что эта совесть в нем говорит, прежде всего, как судия, строгий и неподкупный, оценивающий все поступки и переживания человека. И часто бывает так, что какой-либо данный поступок выгоден человеку, или же вызвал одобрение у других людей, а в глубине души этот человек слышит голос совести: "это - нехорошо, это - грех..."

В тесной связи с этим, совесть в душе человека действует еще как законодатель. Все те нравственные требования, которые стоят пред душой человека при всех его сознательных действиях (например: делай добро, будь правдив, не кради и т. д.) являются именно нормами, требованиями, предписаниями этой самой совести. И голос ее учит нас как нужно и как не нужно поступать. Наконец, совесть еще действует в человеке как мздовоздаятель. Это бывает тогда, когда мы, поступив хорошо, испытываем мир и спокойствие в душе, и наоборот, после совершения греха испытываем упреки совести. Эти упреки совести иногда переходят в страшные душевные терзания и муки, и могут довести человека до отчаяния или до потери душевного равновесия, если он не восстановит мир и спокойствие в совести чрез глубокое и искреннее покаяние... (Ср. у Пушкина-монолог Скупого Рыцаря и Бориса Годунова, а также "Преступление и наказание" Достоевского).

Само собой понятно, что человек несет нравственную ответственность только за те поступки, которые он совершает, во 1-х, в сознательном состоянии и, во 2-х, будучи свободен при совершении этих поступков. Только тогда к этим поступкам применяется нравственное вменение, и только тогда они, как говорят, человеку вменяются в вину, в похвалу или в осуждение. В противоположность этому, люди, не сознающие характера своих поступков (младенцы, лишенные рассудка и т. д.) или же насильно вынужденные совершать их против своей воли, - считаются невменяемыми, и ответственности за эти поступки не несут. В эпоху гонений на христианство, язычники-мучители клали мученикам на руку ладан, и держали ее над огнем своего пылающего жертвенника. Мучители рассчитывали на то, что мученик не выдержит огня, пошевелит пальцами (или отдернет руку) и ладан упадет на огонь. Правда, обычно исповедники веры были настолько тверды духом, что предпочитали сжечь пальцы, но ладан не роняли; но если бы и уронили - кто мог бы утверждать то, что они принесли жертву идолу?.. Само собой понятно, что пьяных нельзя признать невменяемыми, так как они начинали свое пьянство - в нормальном и трезвом состоянии, прекрасно зная о последствиях опьянения. Поэтому в некоторых государствах северной Европы человек за совершение преступления в пьяном состоянии наказывается вдвойне: 1) за то, что напился, и 2) за самое преступление.

Несомненно то, что нравственный закон должен быть признан прирожденным людям, то есть вложенным в самую природу человека. За это говорит несомненная всеобщность в человечестве понятий о нравственности. Конечно, прирожденною может быть признана только самая нравственная потребность, своего рода нравственный инстинкт, но не раскрытые и ясные нравственные понятия и идеи. Такие ясные нравственные понятия и идеи развиваются в человеке отчасти чрез воспитание и влияние предшествовавших поколений, наиболее же всего на основе религиозного чувства. Поэтому у грубых язычников нравственные нормы ниже, грубее, уродливее, чем у нас, христиан, знающих и верующих в Истинного Бога - Того, Который вложил в душу человека нравственный закон, и чрез этот закон руководит всею его жизнью и деятельностью.

            ГЛАВА II.
Греховность рода человеческого. Отражение ее в душе человека - в сфере ума, чувства и воли. Последовательные стадии - степени греха. Три источника греха.

Мы, все христиане, знаем из святой Библии и веруем в то, что Бог создал человека по образу Своему и по подобию. Поэтому в творении человек получил безгрешную природу. Но еще первый человек Адам не остался безгрешным, утратив свою первозданную чистоту в первом райском грехопадении. Отрава этой греховности заразила собою весь род человеческий, произшедший от согрешивших прародителей - подобно тому, как из отравленного источника истекает отравленная вода. А так как каждый человек к унаследованной от прародителей склонности ко греху прибавляет еще свои личные грехопадения - то нет ничего удивительного в том, что святая Библия о каждом из нас говорит: "несть человек, иже жив будет день един, и не согрешит"... Абсолютно чист от всякаго греха только один Господь Иисус Христос. Даже праведники, угодники Божий имели в себе грех и, хотя с помощью Божией боролись с ним, но смиренно признавали себя грешниками. Таким образом, все без исключения люди - грешны, заражены грехом.

Грех есть духовная проказа, болезнь и язва, поразившая всю природу человека и душу и тело его. Грех повредил все три основные способности или силы души: ум, чувство (сердце) и волю. Ум человека помрачился и сделался склонным к заблуждению (у римлян была поговорка: "errare humanum est" - человеку свойственно ошибаться), и человек постоянно ошибается - и в науке, и в философии, и в своей практической деятельности. Быть может еще более повреждено грехом сердце человека, - центр его переживаний и чувствований добрых и злых, печальных и радостных. И мы видим, что наше сердце затянулось тиной и плесенью греха, утратило способность чувствований чистых, духовных и христиански-возвышенных. Вместо этого оно сделалось склонным к усладам чувственности и земным привязанностям, а также заражено тщеславием и иногда поражает полным отсутствием любви и благожелательности к ближнему.

Но, конечно, более всего повреждена и скована грехом наша воля, как способность действования и осуществления намерений человека. В особенности человек оказывается бессилен а своей воле там, где нужно осуществить истинное христианское добро - хотя бы он и хотел этого добра... О таком печальном бессилии воли Апостол Павел говорит: "не еже хощу доброе, сие творю, а еже не хощу злое сие содеваю" (Римл. VII, 19). По-русски: "доброго, которого хочу, не делаю, а злое, которого не хочу, делаю"... И потому-то о человеке грешнике Христос Спаситель сказал: "творяй грех - раб есть греха" (Иоан. VIII, 34), хотя - увы! - самому грешнику служение греху часто кажется свободой, а борьба с сетями греха - рабством...

Как же развивается грех в душе человека? Святые отцы подвижники христианского аскетизма и благочестия, лучше всех ученых "психиатров" знавшие грешную человеческую душу, различают следующие стадии - степени греха: первый момент в грехе - прилог, когда в сознании человека только обозначился тот или иной соблазн - греховное впечатление, грязная мысль и т. д. Если в этот первый момент человек решительно и сразу отвергнет грех, - он не согрешит, а победит грех, и для души своей будет иметь плюс, а не минус. В прилоге легче всего одолеть грех. - Если прилог не отвергнут, он переходит сначала в неясное стремление, а затем в осознанное, ясное желание греха. Здесь человек уже начинает склоняться к греху данного рода. Но без особо тяжкой борьбы он здесь может не поддаться греху и не согрешить, в чем ему поможет ясный голос совести, и помощь Божия, если он прибегнет к ней.

Но вот - человек впал в грех. Упреки совести звучат громко и ясно, вызывая у неиспорченного еще человека лишь резкое отвращение к данному греху. Исчезает прежняя самоуверенность и человек смиряется (ср. Апостола Петра до и после отречения). Но и здесь еще победа над грехом не столь трудна, на что указывают многочисленные примеры (того же Апостола Петра, святого Царя и Пророка Давида и других покаявшихся грешников).

Труднее бороться с грехом - когда, он чрез частое повторение обратится у человека в привычку. После приобретения вообще всякой привычки, привычные действия совершаются человеком очень легко, почти незаметно для него - сами собою. А, поэтому, и борьба с грехом, который стал для человека привычным, очень трудна, так как ему трудно уже не только преодолеть себя, но и уследить, заметить приближение греха.

Еще более опасной стадией греха является порок. В этом случае грех настолько владеет человеком, что сковывает волю его как бы целями. Человек здесь уже почти бессилен бороться с собой, и является рабом греха, хотя сознает его вредоносность и в минуты просветления, быть может, ненавидит его от всей души (таков напр. порок пьянства, наркомании и ему подобные). Здесь без особой милости и помощи Божией человек уже не может справиться с собою, и нуждается и в молитве, и в духовной поддержке других. Нужно при этом помнить, что даже любой мелкий грех, напр. болтовня, любовь к нарядам, пустым развлечениям и т. д., может сделаться у человека пороком, если он совсем овладеет им, и заполнит собой его душу.

Высшею степенью греха, на которой он уже совсем порабощает себе человека, является страсть того или иного греховного типа. В этом состоянии человек уже не может ненавидеть свой грех, как в пороке (в этом разница между ними), но подчиняется греху во всех своих переживаниях, действиях и настроениях (срав. Плюшкина из "Мертвых Душ" или Феодора Карамазова из "Братьев Карамазовых", также - сребролюбца Иуду Искариота). Здесь человек прямо и буквально пускает (как и сказано про Иуду в святом Евангелии) сатану в свое сердце, и в этом состоянии кроме благодатной церковной молитвы и воздействия - ничто ему не поможет.

Но есть еще один особый, ужаснейший и погибельный род греха. Это - смертный грех. Человеку, находящемуся в состоянии такого греха, не поможет даже и церковная молитва! Об этом прямо говорит Апостол Иоанн Богослов (1 посл. Иоанна, V гл. 16 ст.), когда он, призывая нас молиться за согрешающего брата, прямо указывает на бесполезность молитвы за непрощаемого грешника...

Сам Господь Иисус Христос об этом грехе говорит, что этот грех - хула на Духа Святаго - не отпустится, не простится людям ни в сем веке, ни в будущем. Эти грозные слова Он произнес против фарисеев, которые ясно видели, что Он все творит по воле Божией и силою Божией - и однако, ожесточенно извращали истину, клеветнически утверждая, будто бы Он действовал силой злого, нечистого духа. Они погибли в своем богохульстве, и этот пример их поучителен и грозен для всех тех, кто грешит смертным грехом - упорным и сознательным противлением несомненной истине, а поэтому и хулой на Духа Истины - Святаго Духа Божия... Необходимо заметить то, что даже хула на самого Господа Иисуса Христа может быть прощена человеку (по Его же словам), так как она может быть совершена по неведению или временному ослеплению. Хула же на Святаго Духа может быть, по учению святого Афанасия Великого, прощена только тогда, когда человек прекратит ее раскаявшись, но - увы - этого обычно не бывает, так как самый род, самый характер греха таков, что делает для человека почти невозможным возврат к истине. Ослепленный может прозреть и возлюбить открывшуюся ему истину, загрязненный пороками и страстями может омыться покаянием и сделаться исповедником истины, - но кто и что может изменить хулителя, видевшего и знавшего истину и упорно отрицавшему и возненавидевшему ее?! Это ужасное состояние - подобно состоянию диавола, который верует в Бога, и трепещет, и однако, ненавидит Его, хулит Его и противится Ему...

Когда пред человеком предстает соблазн, искушение греха, то исходит обычно это искушение из трех источников: от собственной плоти человека, от мiра и от диавола.

Что касается плоти человека, - то совершенно несомненно, что она во многих отношениях является гнездилищем, источником противонравственных предрасположений, стремлений и влечений. Прародительский грех - это печальная общая наша склонность к греху, наследственность от грехов наших предков и наши личные греховные падения - все это, суммируясь и взаимно усиливаясь, и создает в нашей плоти источник искушений, греховных настроений и поступков.

Еще чаще источником соблазна является для нас окружающий нас мiр, которым, по слову Апостола Иоанна Богослова, "весь во зле лежит" (1 Иоан. V, 19), и дружба с которым, по слову другого Апостола, есть вражда с Богом (Иак. IV, 4). Соблазняют окружающая среда, окружающие нас люди (в особенности, намеренные сознательные соблазнители и развратители молодежи, о которых Господь сказал, "что если кто соблазнит одного из малых - лучше ему, если бы повесили ему мельничный жернов на шею, и утопили бы в пучине морской"...) Соблазняют внешние блага, богатство, комфорт, безнравственные танцы, грязная литература, бесстыдные "наряды" и т. д. - все это, безусловно, смрадный источник греха и соблазна...

Но главным и коренным источником греха является, конечно, диавол - тот о ком Апостол Иоанн Богослов сказал: "творяй грех, от диавола есть, яко исперва диавол согрешает" (1 Иоан. III, 8). Борясь с Богом и Его правдой, - диавол борется к с людьми, стремясь погубить каждого из нас. Особенно явно, зло и непосредственно - лично - боролся он со святыми (даже дерзнул искушать самого Господа Иисуса Христа), как мы видим в Евангелии и в житиях святых. Нас - немощных и слабых - Господь ограждает Своею силою от тех лютых искушений, которым подвергались от диавола сильные духом угодники Божий. Однако и нас он не оставляет без внимания, действуя через соблазны мiра и плоти, делая их более сильными и заманчивыми, а также искушая разного рода греховными мыслями. (В последние же годы его злое влияние помимо всего прочего в особенности сказывается в эпидемиях разного рода самоубийств..). Поэтому Апостол Петр диавола сравнивает с рыкающим львом, который ходит вокруг нас "ища кого поглотить"... (1 Петра V, 8).

            ГЛАВА III.
Христианская добродетель. Нравственный характер. Жизнь христианина как борьба и подвиг. Необходимость духовного бодрствования.

Полною противоположностью греху является добродетель. Зачатки ее находятся в каждом человеке - как остатки того естественного добра, которое было вложено в природу человека его Творцом. Но в чистом и совершенном виде она может быть только в христианстве, так как Христос Спаситель сказал: "без Мене не можете творити ничесоже" - без Меня не можете делать ничего[1] ( - истинно доброго...).

Христианство учит нас тому, что земная жизнь человека есть время подвига, время приготовления человека к будущей вечной жизни. Следовательно - задача земной жизни человека заключается в том, чтобы должным образом приготовиться к грядущей вечности. Скоротечна земная жизнь - и не повторяется она, ибо один раз живет человек на земле. А потому - в этой земной жизни должен он трудиться в делах добродетели, если не хочет он погубить душу свою, ибо именно этих дел, добра потребует от него Правда Божия на пороге вечности.

Каждый христианин, при помощи Божией, есть творец своей земной жизни - в смысле направления ее в сторону добродетели. Но для того, чтобы быть добродетельным, он должен творить добро другим и работать над самим собою, борясь со своими недостатками и пороками и развивая в себе добрые, христиански-ценные начала. И эта борьба, и эта работа над собой, этот подвиг земной жизни человека - необходимы для каждого христианина. Сам Господь сказал: "Царствие Божие силою нудится (то есть, усилием достигается) и нуждницы (то есть, употребляющие усилие) достигают его"...

В таком подвиге жизни у каждого человека вырабатывается его нравственный характер и создается его нравственный облик. И, конечно, христианин должен быть христианином прежде всего, человеком с установившимся твердым нравственным характером и должен стремиться к выработке такого характера. Другими словами, он должен стремиться к улучшению себя, к нравственному совершенству.

Итак, с христианской точки зрения, жизнь есть борьба, подвиг, путь постоянного стремления к добру и совершенству. И остановки на этом пути не может быть, по закону духовной жизни. Человек, переставший работать над собою, не останется таким, как был, а непременно сделается хуже - подобно тому, как камень, брошенные вверх и переставший подниматься не останется висеть в воздухе, а непременно упадет вниз...

Мы уже знаем, что наши грехи обычно происходят от трех источников: от диавола, от мiра, лежащего во зле, и от нашей собственной греховной плоти. А так как грех есть главный враг и помеха добродетели, то очевидно, что христианин, стремящийся к добродетели, должен, [призвав] милость и помощь Божию, бороться против греха во всех его видах. В частности, здесь необходимо вспомнить слова Спасителя Апостолам в Гефсиманском саду: "бодрствуйте и молитесь, чтобы не впасть в искушение". Этими словами Господь не только Апостолам, но и всем нам указывает на то, что борьба с греховными искушениями возможна только для того, кто бодрствует и молится, стоя на страже своих переживаний.

            ГЛАВА IV.
Недостаточность одного внутреннего закона. Внешний богооткровенный закон. Значение для нас Закона Моисеева и закона Новозаветного.

Итак, задача земной жизни человека - в том, чтобы приготовить себя для вечного спасения и блаженства. Для этого человек должен жить свято и беспорочно, иными словами, по воле Божией.

Как же может человек узнать эту волю Божию? Конечно, прежде всего - в своей совести, которая поэтому и называется голосом Божиим в душе человека. И если бы падение в грех не омрачило душу человека, то он мог бы безошибочно и твердо направлять свой жизненный путь по указаниям своей совести, в которой выражается внутренний нравственный закон. Но кто же не знает того, что у грешного человека не только повреждены ум, сердце и воля - но и совесть помрачилась, и суд и голос ее утерял свою безусловную ясность и силу. Недаром некоторых людей, как мы уже говорили, зовут бессовестными.

Таким образом, одной совести - ее внутреннего голоса - оказалось недостаточно для того, чтобы человек жил и действовал по воле Божией. Явилась необходимость во внешнем руководителе, во внешнем богооткровенном законе. Такой закон и был дан Богом людям - в двух видах: сначала подготовительный- ветхозаветный закон Моисеев, затем - полный и совершенный Евангельский закон.

В законе Моисеевом нужно различать две стороны: 1) религиозно-нравственную и 2) религиозно-обрядовую, тесно связанную с историей и бытом еврейского народа. Конечно, вторая сторона для нас, христиан, отошла в прошлое - отошли национально-обрядовые правила и законы. Но религиозно-нравственные законы Моисея - сохранили всю свою силу и в христианстве. Поэтому все 10 заповедей закона Моисеева - обязательны для христиан, и христианство их не отменило. Наоборот - христианство научило людей понимать эти заповеди не внешне-буквально, в порядке слепого рабского послушания и внешнего исполнения их, а раскрыло их глубокий смысл и научило совершенному и полному их пониманию и исполнению. Но, конечно, для нас, христиан, закон Моисеев имеет значение только потому, что его главные заповеди (10 заповедей, заповеди о любви к Богу и ближнему) - приняты и раскрыты христианством. Руководствуемся же мы в своей жизни не этим подготовительным и временным законом Моисеевым, а совершенным и вечным законом Христовым. Святитель Василий Великий говорит: "Если смешон тот, кто при солнце зажигает пред собою светильник, то гораздо смешнее тот, кто при евангельской проповеди остается в законной (- ветхозаветной) тени"... Главное отличие Новозаветного закона от Ветхозаветного заключается в том, что закон Ветхозаветный смотрел на внешность поступков человека, а Новозаветный смотрит на сердце человека, на внутренние его побуждения. В Ветхозаветном законе человек повиновался Богу- как раб своему господину, в Новом завете - он стремится к тому, чтобы повиноваться ему, как сын повинуется любимому отцу...

В настоящее время многие неправильно смотрят на Ветхозаветный закон: ничего доброго в нем не видят, а только отыскивают черты грубости и жестокости. Это - неверный взгляд. Нужно помнить ту низкую степень духовного развития, на которой стояли люди тогда - тысячи лет тому назад. И в условиях тогдашних, действительно грубых и жестоких нравов, те правила и нормы Моисеева закона, которые кажутся нам теперь жестокими (например, "око за око, зуб за зуб" и т. д.), - в действительности не были такими. Они, конечно, не уничтожали человеческой жестокости и мстительности (это могло сделать только Евангелие) - но сдерживали ее и ставили ей твердые и строгие границы... Кроме того, не следует забывать того, что те заповеди о любви к Богу и ближнему, на которые указал Господь, как на главнейшие, - взяты Им именно из закона Моисеева (Ев. Марка XII, 29-31). Об этом законе святой Aпостол Павел сказал: "закон СВЯТ, и заповедь свята, и праведна, и добра"... (Римл. VII, 12).

            ГЛАВА V.
Вопрос о свободе воли. Детерминизм, его разбор. Ложное и истинное понятие об индетерминизме. Влияние на нас мотивов и свобода выбора. Сознание нами своей свободы и факт раскаяния.

Мы уже знаем то, что человек несет ответственность за свои поступки только тогда, когда он бывает свободен при их совершении. Но имеет ли и он ту духовную свободу, свободу воли, которая предполагается здесь? В последнее время в человечестве сильно распространилось учение, которое называется детерминизмом. Последователи этого учения - детерминисты - не признают в человеке свободы воли. Они утверждают, что в каждом отдельном поступке человек действует только по внешним причинам. По их учению, человек всегда действует только под влиянием мотивов и побуждений, не зависящих от него, и подчиняется обычно сильнейшему из этих мотивов. Эти ученые говорят: "нам только кажется, что мы поступаем свободно, это - самообман". Знаменитый философ XVI века Спиноза защищал это мнение. Он, в виде примера, говорил о брошенном камне, что если бы этот камень мог думать и говорить, - то он также сказал бы, что он летит и падает на то место, куда ему самому хочется. А в действительности - летит он только потому, что его кто-то бросил, а падает под действием силы тяжести.

К этому примеру мы возвратимся ниже. А пока заметим следующее. Учение, противоположное детерминизму и признающее в человеке свободу воли, называется индетерминизмом. Это учение принимается христианством. Но нужно помнить, что существуют крайние индетерминисты, учение которых принимает односторонне-ложный характер. Они говорят, что свобода человека есть его полная власть поступать именно так, как ему хочется. Таким образом, в их понимании, свобода человека есть полный его произвол, полная власть поступать по любому своему желанию или капризу. На ложную приманку такой "свободы" завлекли и захватили социалисты и коммунисты весь несчастный обманутый русский народ (о такой "свободе" говорит святой Aпостол Петр - 1 посл. Петра, II гл., 15-16 ст. и 2 Петра, II, 19). Конечно, это не свобода. Это злоупотребление свободой, извращение ее. Человек не имеет абсолютной, безусловной свободы, такой высшей творческой свободой обладает только Всемогущий Бог.

В противоположность такому ложному индетерминизму, истинный индетерминизм учит иначе. Его учение говорит о том, что человек несомненно находится под влиянием внешних мотивов и побуждений самого различного рода. Так например, на него действуют окружающая среда, условия жизни, политическая обстановка, его образование, культурное развитие и т. д. - все это отражается в чертах его нравственного облика. В этом признании того, что на человека действуют - и иногда очень сильно - различные внешние мотивы и влияния, индетерминисты согласны с детерминистами. Но дальше - коренное расхождение. В то время, как детерминисты говорят, что человек поступает так или иначе только под влиянием сильнейшего из мотивов, а свободы не имеет - индетерминисты утверждают, что он всегда свободен избрать любой из этих мотивов. Этот мотив может быть вовсе не сильнейшим, мало того, человек может даже предпочесть мотив, который другим людям покажется явно невыгодным. Примером этого может служить подвиг мучеников, которые мучителям язычникам казались безумцами, сознательно губившими себя. Таким образом, в воззрении индетерминизма, свобода человека - не безусловно творческая свобода, а свобода выбора, свобода нашей воли решить - поступить так или иначе.

Христианство принимает именно такое понимание человеческой свободы, соглашаясь с индетерминизмом. Применяя его к области нравственной, к вопросу о борьбе между добром и злом, между добродетелью и грехом, христианство говорит, что эта свобода человека есть его свобода выбора между добром и злом. По научно-богословскому определению "свобода воли есть наша ни от кого и ни от чего не зависящая способность самоопределения по отношению к добру и злу".

Теперь мы можем сразу разобраться в примере Спинозы о падающем камне. Мы убедились в том, что человек обладает свободой были в смысле выбора поступить так или иначе. Спиноза считает полет камня аналогией с действиями человека. Но это можно было сделать только в том случае, если бы камень имел свободу выбора - лететь или не лететь, упасть или не упасть. Но у камня такой свободы, очевидно, нет, а потому данный пример является совсем неубедительным...

Несостоятельность детерминизма, отрицающего свободу воли, видна еще вот из чего. Во 1-х, ни один детерминист в практической жизни не осуществляет своего учения. И ясно - почему именно. Ведь если смотреть на жизнь со строго детерминистической точки зрения, то не следует наказывать никого - ни ленивого ученика за леность, ни вора за воровство, ни убийцу - и т. д., так как они не действовали свободно, а были бы лишь рабами безвольными исполнителями того, что повелевали им мотивы, повлиявшие на них извне. - Абсурдный, но вполне последовательный вывод из детерминизма... Во 2-х, доказательством свободы воли служит факт всем известного переживания души, которое называется раскаянием, и каждому знакомо по личному опыту... На чем основано это чувство раскаяния? Да, очевидно, на том, что раскаивающийся человек мысленно возвращается к моменту совершения своего дурного поступка и оплакивает свой грех, сознавая ясно, что он мог поступить иначе, мог сделать не зло а добро. Очевидно, что такое раскаяние не могло бы иметь места, если бы человек не обладал свободой воли, а был бы безвольным рабом внешних влияний. В таком случае он не отвечал бы за свой поступок...

Мы, христиане, признаем человека нравственно-свободным, и управляющим своею собственною волею и поступками - и ответственным за них пред Правдою Божией. И такая свобода - есть величайший дар человеку от Бога, Который ищет от него не механического повиновения, а свободно-сыновнего послушания любви. И Господь Сам утвердил эту свободу, говоря: "ЕСЛИ КТО ХОЧЕТ идти за Мною, отвергнись себя и возьми крест свой и следуй за Мною..." (Матф. XVI, 24), а в Ветхом завете сказал чрез пророка: "Вот я сегодня предложил тебе жизнь и добро - смерть и зло... Избери жизнь, дабы жил ты и потомство твое" (Второзак, ХХХ, 15, 19).

            ГЛАВА VI.
Троякого рода обязанности человека. Обязанности к себе: развитие духовной личности (отличие от эгоизма). Постепенность этого развития.

Живя в этом мире, христианин находится в постоянном, живом взаимообщении с Богом и с ближними - с окружающими людьми. Вместе с этим, в течение всей жизни - заботится о самом себе - о своем телесном благополучии и душевном спасении. А поэтому - и его нравственные обязанности можно разделить на три группы: обязанности 1) по отношению к самому себе, 2) к нашим ближним и 3) высшие обязанности по отношению к Богу.

Первою - и самою важною обязанностью человека в отношении к самому себе - является выработка в себе духовной личности - нашего истинного, христианского "я". Духовная личность христианина - это не есть что-то данное ему сначала, нет - это есть нечто искомое, приобретаемое и вырабатываемое его личными трудами и усилиями. Ни тело христианина, с его способностями, силами и стремлениями, ни самая душа его, как прирожденный центр его сознательных переживаний, как жизненное начало - не есть его духовная личность, духовное "я". Эта духовная личность в христианине есть то, что резко отличает его от всякого нехристианина, и в Священном Писании называется не душою, а духом. Этот дух - есть именно центр, средоточие духовной жизни, он стремится к Богу и бессмертной, блаженной вечной жизни. Задачу всей жизни человека мы определяем, как необходимость использовать земную временную жизнь для приготовления к вечной, духовной жизни. В данном случае это можно сказать и другими словами. Именно - задача земной жизни человека заключается в тем, чтобы oн в течение этой жизни сумел создать, выработать свою духовную личность, свое истинное живое, вечное "я".

О своем "я" можно заботиться по-разному. Есть люди, которых называют эгоистами и которые очень заботятся о своем "я" и лелеют его. Но эгоист думает только о себе, и ни о ком более. В своем эгоизме он стремится добиться личного своего счастия каким угодно путем - хотя бы ценою страдания и несчастия ближних. И в своем ослеплении он не замечает того, что с истинной точки зрения - в смысле христианского понимания жизни - он только вредит себе, своему бессмертному "я".

И вот - христианство, призывая человека к созиданию своей духовной личности, заповедует ему и здесь, в путях этого созидания - различать добро и зло, и истинно-полезное от мнимо-полезного и вредного. Оно учит нас тому, что мы должны все, дарованное нам от Бога, - здоровье, силы, способности, природные свойства и качества - все это считать не за свое "я", а именно за дарования нам от Бога. И это мы должны употребить (как материалы при постройке здания) - на созидание своего духа. А для этого мы должны все эти "таланты", данные Богом, - употребить не для себя - эгоистически - а для других. Ибо законы Небесной Правды противоположны законам земной выгоды. По понятиям земным, приобретает тот, кто на земле собрал для себя; по учению Божией Небесной Правды, приобретает (для вечности) тот, кто в земной жизни - раздает и благотворит. В известной притче о неправильном домоправителе (Луки XVI гл.) главною мыслью и ключом к правильному пониманию ее - и является принцип противоположности между понятиями земного эгоизма, и Божией Правды. В этой притче Господь земное богатство, собранное эгоистически - для себя, прямо назвал "богатством неправедным" и заповедал употреблять его не для себя, а для других, чтобы быть принятым в вечные обители.

Идеал христианского совершенства недостижимо высок. "Будьте совершенны, как совершен Отец ваш Небесный", - сказал Христос Спаситель (Матф. V, 48). И поэтому - в работе человека над собой, над своей духовной личностью - не может быть конца. Вся земная жизнь христианина есть беспрестанный подвиг нравственного самоусовершенствования. И конечно, совершенство христианское дается человеку не сразу, но - постепенно. Преподобный Серафим Саровский одному христианину, который, по своей неопытности, думал сразу достичь святости, говорил: "все делай потихоньку и не вдруг, добродетель не груша, ее вдруг не съешь..." И Апостол Павел, при всей своей духовной высоте и мощи, не считал себя достигшим совершенства, но говорил, что он еще только стремится к такому совершенству - "к почести вышняго звания во Христе Иисусе"... (Фил. III, 12-14).

            ГЛАВА VII.
Добродетели смирения, духовного плача и правдолюбия (1,2 и 4 заповеди блаженства по Евангелию Матфея в их взаимной связи).

По учению святых Отцов - подвижников и светильников христианского благочестия, первой из всех христианских добродетелей является смирение. Это та добродетель, без которой не может быть приобретена никакая другая, и без которой немыслимо духовное совершенствование христианина. Сам Христос Спаситель Свои новозаветные заповеди блаженства начинает заповедью о смирении: "блажени нищие духом, яко тех есть царство небесное!.."

Нищими - в обычном значении этого слова - мы называем тех людей, которые ничего не имеют, и обычно просят помощи у других. (Такие нищие - отнюдь не всегда "блаженны" ибо среди них есть воры, и пьяницы, и обманщики, и т. д.). Христианин же (всякий - и нищий, и богатый) должен сознавать себя нищим духовно - то есть видеть, что в нем нет ничего своего доброго. Все доброе в нас - от Бога. От себя же мы прибавляем лишь зло: себялюбие, прихоти чувственности, и греховную гордыню. И это должен помнить каждый из нас. Ибо не напрасно сказано в Священном Писании: "Бог гордым противится, смиренным подает благодать". И, как уже мы сказали, без смирения невозможна и вообще никакая другая добродетель, ибо совершая ее не в духе смирения, человек непременно впадает в богопротивную гордыню и отпадает от милости Божией...

Рядом с искренним глубоким смирением у христианина должен стоять духовный плач, о котором говорится во 2-й заповеди блаженства. Кто не знает того, что смирение у человека часто бывает неглубоко и обманчиво. Мало того - не без причины создалась поговорка "смирение паче гордости". Часто человек, казалось бы, смиряется, осуждает себя. Но, оказывается, что это было не глубокая, постоянная настроенность и переживания души, а поверхностное, неглубокое чувство. Святые Отцы-подвижники указывали на один прием, по которому узнается искренность и глубина смирения. Именно - начни в лицо укорять и поносить человека за те самые грехи, и в тех самых выражениях, в которых он сам "смиренно" осуждает себя. Если его смирение искренно - он выслушает упреки без гнева, а иногда и поблагодарит за смиряющее вразумление. Если же истинного смирения у него нет - он не вынесет упреков и рассердится, ибо от этих упреков и обличении его гордыня встанет на дыбы...

И вот, Господь говорит: "блажени плачущи - яко тии утешатся..." Иными словами - блаженны те, кто не только скорбит о своем несовершенстве и недостоинстве, но и плачет об этом. Таким образом, под плачем здесь прежде всего разумеется духовный плач - плач о грехах и, в связи с этим, - об удалении от Царствия Божия. Кроме того, среди подвижников христианства много было и таких, исполненных любви и сострадания, которые плакали о других людях - об их грехах, падениях и страданиях. Но и вообще не противно духу святого Евангелия под плачущими понимать также - всех скорбящих и обездоленных людей, если они свою скорбь принимают по-христиански - смиренно и покорно. Они поистине блаженны, ибо утешатся, будут утешены Богом любви. И наоборот - те кто в жизни земной ищет и добивается лишь утех и наслаждений - они отнюдь не блаженны. Хотя они сами себя считают счастливцами, и другие их считают таковыми, - но по духу Евангельского учения они несчастнейшие люди. Именно к ним относится грозное предупреждение Господа: "Горе вам, богатые, ибо вы получили свое утешение. Горе вам, пресыщенные ныне, ибо вы взалчете. Горе вам, смеющиеся ныне, ибо восплачете и возрыдаете..." (Лк. VI, 24-25).

Когда человек исполнен смирения и скорби о своих грехах, он уже не может мириться с тем злом греха, которое так загрязняет и его самого и других людей. От своей греховной испорченности, неправды окружающей жизни он стремится уйти к правде, к святости и чистоте. И этой Божией правды, ее торжества над человеческими неправдами - он ищет и желает и сильнее, чем голодный хочет есть, или жаждущий - пить. Об этом и говорит нам 4-я заповедь блаженства, связанная с первыми: "блажени алчущие и жаждущие правды, яко тии насытятся…". Когда насытятся? Отчасти уже здесь, в земной жизни, в которой эти верные последователи Божией правды временами уже видят начатки ее торжества и победы в действиях Промысла Божия и проявлениях Божия правосудия и всемогущества. Но вполне их духовный голод и жажда насытятся и утолятся уже там - в блаженной вечности, на новом небе и новой земле, "в них же ПРАВДА живет" (2 Петра, III, 13).

            ГЛАВА VIII.
Анализ Притчи о блудном сыне. Три ступени падения и обращения грешника.

После того, как мы рассмотрели вопрос о свободе воли человека, и о первых и основных добродетелях - смирении, духовном плаче, и стремлении к Божией Правде - нам нужно уяснить себе весь процесс обращения заблудшегося грешника на путь праведности. Лучшим примером для этого служит притча о блудном сыне, которая находится в Евангелии от Луки (XV, 11-24). Притча говорит нам о юном сыне, который тяготился заботливой опекой своего отца и в своем неразумии решился на измену ему. Он выпросил у отца свою часть имения - и ушел в "далекую страну". Всякому ясно, что под этим неразумным сыном Евангелие разумеет каждого грешника. В настоящее время измена человека Богу обычно выражается в том, что он, получив от Бога "свою долю" - все, дарованное ему от Бога в жизни, - перестает живо верить в Бога, перестает думать о Нем и бояться Его - и, в конце концов, забывает о Его законе. Не такова ли "светская" жизнь многих из современных "интеллигентов", не замечающих того, что в сущности, они живут в отдалении от Бога?..

И на дальней стороне, так заманчивой издали, неразумный сын расточил - растратил свое имение - живя распутно. Так и неразумный грешник растрачивает свои духовные и физические силы в погоне за чувственными наслаждениями и в "прожигании жизни" все дальше и дальше отходит сердцем и душой от своего Небесного Отца.

Но вот блудный сын расточил свое имение, начал голодать - и стал свинопасом (то есть, пастухом свиней - животных нечистых по закону Моисееву). И рад бы был насытиться свиными рожцами (свиной пищей) - но никто не давал ему... Не так ли и грешник, запутавшийся окончательно в сетях греха - духовно голодает, страждет и томится? Вихрем пустых развлечений, кутежами и распутством пытается он заполнить свою душевную пустоту. Но все это - лишь "свиные рожцы", не могущие утолить мук голода, от которых изнемогает его бессмертный дух...

И погиб бы несчастный - если бы не помощь от Бога, Который Сам сказал, что не хочет смерти грешника, но "еже обратитися, и живу быти ему". Услышал блудный сын спасительный призыв Божией благодати - и не оттолкнул, не отверг его, а принял. Принял - и пришел в себя, как больной приходит в себя после мучительного кошмара. И вот - спасительная мысль: "сколько наемников у Отца моего избыточествуют хлебом, а я - сын Его - здесь с голоду умираю".

"...Встану я", - решает он тут же, - "и пойду к Отцу моему - и скажу Ему: Отче, согрешил я против неба и пред Тобою, и уже недостоин называться сыном Твоим - прими меня в число наемников Твоих..." Твердое намерение, окончательное решение; он встал - "и пошел к Отцу своему..."

Пошел - весь проникнутый раскаянием, жгучим сознанием своей вины и недостоинства - и надеждой на милость Отца. И нелегок был его путь. "Но когда он был еще далеко, увидел его Отец его (а значит он ждал - и может быть, каждый день смотрел - не возвращается ли сын...). Увидел и сжалился, и побежав, бросился к нему на шею и целовал его". Сын начал было исповедь: "Отче, я согрешил на небо, и пред Тобою, и уже недостоин называться сыном Твоим"... - но Отец не дал ему и договорить, Он уже все простил и забыл, и распутного и голодного свинопаса принимает, как любимого сына. "На небесах больше бывает радости об одном грешнике кающемся", - сказал Господь, - "нежели о девяноста девяти праведниках, не имеющих нужды в покаянии..." (Лук. XV, 7).

Так постепенно проходит в человеке процесс его отпадения - и обращения к Богу. Он как бы спускается и поднимается по ступеням. Сначала - измена Богу, уход от Него "на страну далече". В этом отчуждении от Бога - всецелое служение греху и страстям. Наконец - полное духовное банкротство, духовный голод и мрак - человек дошел до глубины падения. Но тут, по слову Aпостола Павла - где умножился грех, там явилось обилие благодати, вразумляющей человека. Грешник принимает спасительный благодарный призыв (а может не принять и погибнуть, и увы - так бывает). Принимает и приходит в себя. Приходит в себя и твердо решает порвать с грехом и идти с покаянием к Небесному Отцу. Идет путем покаяния - и Отец выходит к нему навстречу, и принимает с всепрощением и прежнею любовию…

            ГЛАВА IX.
Как совершается спасение человека в Церкви. Значение для нас таинства крещения. Вопрос о взаимоотношении между свободной волей человека, и действием благодати Божией (Пелагий и Августин). Синергизм.

Господь Иисус Христос о всякой истинно-доброй христианской деятельности человека сказал: "без Мене не можете творити ничесоже" (без Меня не можете делать ничего). Поэтому - когда идет речь о спасении человека, христианин должен помнить, что начало спасающей нас истинно христианской жизни - идет только от Христа Спасителя, и дается нам - в таинстве крещения.

В своей беседе с членом синедриона Никодимом на вопрос, появившийся а душе Никодима, - как войти в Царствие Божие, Спаситель ответил: "если кто не родится свыше, не может видеть Царствий Божия". Далее он сказал еще яснее: "если кто НЕ РОДИТСЯ ОТ ВОДЫ И ДУХА (то есть, не примет крещения) - не может войти в Царствие Божие..." (Иоанн. III, 3-4). Итак, крещение является как бы тою дверью, чрез которую человек только и может войти в Церковь спасаемых. Ибо спасен будет лишь тот, кто будет иметь веру и крестится (Марк, XVI, 16).

Однако, нужно помнить то, что крещением омывается в человеке - порча первородного греха, и вина за все проступки и грехопадения, совершенные до крещения. Но зародыши греха - греховные привычки и влечение ко греху - остаются в человеке, и преодолеваются усилиями самого человека, путем подвига всей его жизни - ибо, как мы уже знаем, Царствие Божие приобретается усилием, и лишь употребляющие усилия достигают его. И другие таинства церковные - покаяние, причащение, елеосвещение, и различные молитвы и богослужения - являются моментами и способами освящения христианина. В них христианин, по мере своей веры и нужды, получает божественную благодать, содействующую его спасению. Без этой благодати, по учению апостольскому, мы не только не можем творить добро, но не можем даже и пожелать его (Фил. II, 13).

Но если в деле нашего спасения такое огромное значение имеет помощь Божией благодати - то что же значат здесь наши личные усилия? Быть может, все дело спасения совершается за нас Богом, а нам остается только "сидеть сложа руки" и ждать милости Божией? В истории Церкви этот вопрос был остро и решительно поставлен уже в V веке. Ученый и строгий монах Пелагий стал учить о том, что человек спасается сам - своими силами, без Божией благодати. Развивая свою мысль, он в конце концов дошел до того, что в сущности, стал отрицать самую необходимость для людей искупления и спасения во Христе. Против него выступил знаменитый учитель церкви, блаженный Августин, который с особенной силой доказывал необходимость для спасения благодати Господней. Однако, возражая Пелагию, Августин сам впал в противоположную крайность. По его учению выходило то, что в деле спасения все для человека делает Божия благодать, а человек лишь должен с благодарностью принимать это спасение.

Истина, как всегда, находится между этими двумя крайностями. Ее выразил подвижник того же V века, преподобный Иоанн Кассиан, учение которого называется синергизм (то есть, содействие). По его учению, человек спасается только во Христе, и благодать Божия в этом спасении - главная действующая сила. Однако, кроме действия благодати Божией для спасения нужны и личные усилия самого человека. Одних личных усилий человека недостаточно для спасения - но они необходимы, ибо без них и благодать Божия не станет совершать дело его спасения. Таким образом, спасение человека совершается одновременно чрез действие спасающей Божией благодати - и чрез личные усилия самого человека. По смелому выражению некоторых Отцов Церкви, Бог сотворил человека без участия самого человека - а спасти его без его согласия и желания не может, ибо Сам отворил его самовластным. Человек свободен выбрать добро или зло, спасение или погибель - и Бог не стесняет его свободы, хотя и призывает его постоянно ко спасению.

            ГЛАВА X.
Забота христианина о душе. Развитие ума. Значение светского научного образования. Необходимость образования духовного.

Психология признает в душе человека три основных силы или способности: ум, чувство (сердце) и волю. Умом человек познает окружающий мiр и его жизнь, а также все сознательные переживания своей собственной души. Чувством - сердцем - человек отзывается на воздействия и впечатления из внешнего мiра, и на свои переживания. Одни из них приятны для него, нравятся ему; другие - неприятны, и ему не нравятся. При этом, "приятное" и "неприятное" у многих людей не совпадают. То, что нравится одному человеку - не всегда нравится другому, и наоборот (отсюда поговорка: "о вкусах не спорят"). Наконец - воля человека есть та сила его души, чрез которую он сам вступает в мiр и действует в нем. Нравственный характер человека в особенности сильно зависит от характера и направления его воли.

Возвращаясь к вопросу о развитии в человеке его духовной личности, мы должны отметить то, что в работе над собой, над своим "я", человек должен надлежащим образом, по-христиански развивать упомянутые способности своей души - ум, сердце и волю.

Ум человека развивается прежде всего и больше всего - чрез изучение наук, чрез образование. И не нужно думать того, что христианство считает так называемые "светские" науки, или образование - ненужным (тем более - вредным). Против этого ошибочного взгляда говорит вся история Церкви древних веков. Достаточно взять хотя бы трех великих вселенских учителей и святителей - Василия Великого, Григория Богослова и Иоанна Златоуста. Они были образованнейшими людьми своего времени, прекрасно изучившими чисто светскую науку тогдашнего времени. А ведь эта наука носила определенную языческую окраску. Но они сумели усвоить нужное и полезное в этой науке, а ненужное и неполезное - отбросили. Тем более, мы должны ценить научное светское образование теперь - когда из науки исчезли былые языческие примеси, и она стремится к изложению чистой истины. Правда, и теперь многие ученые ошибочно полагают, что наука противоречит религии, и к научным истинам прибавляют свои антирелигиозные взгляды. Но чистая наука в этом не виновата. И христианство всегда приветствует и благословляет серьезное светское образование, в котором формируются и укрепляются мыслительные силы и способности человека.

Само собой разумеется, что христианин, принимая образование светское, еще большее значение придает образованию (и воспитанию) религиозному. Нужно помнить, что христианство вовсе не есть только и исключительно - сфера религиозных переживаний и чувств. Нет, христианство есть совершенно законченный цикл, система соответствующих знаний, самых разносторонних данных, относящихся к области не только религиозной, но и научной. И прежде всего, как нам христианам, не знать жизни своего Спасителя, и Его чудес и учения? Как, далее, не знать истории нашей святой церкви, и ее богослужения, которое нужно знать и понимать, а для этого - изучать?

В особенности, значение христианства как всесторонней законченной научной системы является в курсах христианского нравоучения (6 класса средней школы) и вероучения (курс 7 класса). Здесь христианство предстает пред нами, как богатейшая философская система, охватывающая и объясняющая человеку и весь мiр, и его самого, и указывающая истинный смысл и цель его земной жизни.

Но нужно помнить вот что: получая в науке религиозного образования полноту знаний о Божией истине, человек должен, познавая истину, служить ей и слушаться ее голоса. Сам Христос сказал: "кто не со Мною - тот против Меня..." И в отношении к Нему и к Его Святой воле и Закону, равнодушие, холодность и неисполнение этого Закона - гибельны для души, и делают человека врагом Христа и Его истины. А поэтому - никогда не следует забывать Его слов: "что вы зовете Меня: Господи, Господи - и не делаете того, что Я говорю?!" Подобным образом, и Его Апостол говорит: "не слушатели закона, но исполнители закона оправданы Будут" (Римл. 11, 13).

            ГЛАВА XI.
Развитие сердца христианина. Чувство эстетическое. Отношение христианства к эстетике. Связь красоты и нравственности.

Переходим теперь к вопросу о развитии в человеке сердца.

Как уже было сказано, под сердцем мы понимаем нашу способность чувствований приятных и неприятных. Эти чувства бывают различного рода - от низших, органических (например, сладкое, горькое, шероховатое и т. д.) до высших (например, чувство эстетическое, нравственное, религиозное и др.), причем такие высшие чувствования называются также эмоциями. Воспитание сердца человека именно и заключается в развитии в нем этих эмоций. Остановимся на одной из таких эмоций - на чувстве эстетическом.

Эстетическим чувством называется чувство прекрасного - способность человека видеть и понимать, любоваться и восторгаться всякой красотой, всем прекрасным, где бы и в чем оно нам ни представлялось. Такое восхищение красотой может или доходить до бурного пламенного восторга (например, ода в поэзии, "Тебе, Бога, хвалим" - в церковных песнопениях), или переходить в тихое, спокойное, глубокое умиление (например, элегия или идиллия в поэзии, "Свете Тихий" в богослужении). Таким образом, эстетическое чувство неразрывно связано с идеей прекрасного, с идеей красоты.

Но спрашивается: что же такое "красота"?

На этот вопрос отвечают различно. Лучшим ответом нужно признать следующий: красота есть полное соответствие между содержанием и формой данной идеи. Чем возвышеннее содержание этой идеи, и чем чище, рельефнее и совершеннее та форма, в которой эта идея передается, - тем больше будет здесь красоты, тем прекраснее будет данное явление. И, конечно, высшую красоту христианство видит в Боге, в Котором - полнота всякой красоты и совершенства.

Эстетическое чувство в той или иной мере присуще каждому человеку - но далеко не всегда оно развито правильно, и в полной мере. Его надлежащее развитие и направление совершается путем раскрытия в человеке способности - правильно оценивать то или иное явление, или произведение искусства. Эстетически воспитанный человек сумеет найти черты совершенства и красоты - в хорошей картине, музыкальной композиции или литературном произведении. Он сам поймет и оценит, и другому сумеет объяснить - что именно красиво в данном произведении искусства, в чем - его содержание, и в какой форме оно передается здесь.

Христианство умеет ценить и любить красоту. И красоту в христианстве мы видим всюду: и в храмоздательстве, и в богослужении, и в музыке церковного пения, и в живописи - иконописи. При этом замечательно, что красоту в природе - любили и ценили самые строгие наши подвижники, вполне отказавшиеся от мiра. Так было в древности (святой Василий Великий и другие святые Отцы), так было и в нашей Русской Православной Церкви. Все лучшие русские монастыри были основаны в местностях, отличавшихся своею красотой, которая привлекала именно в эти места святых основателей и подвижников этих обителей, и восхищала всех без исключения богомольцев и посетителей их.

Так проявляется светлый дух христианства в отношении его ко всему истинно-прекрасному. В самом Евангелии мы видим, как Христос Спаситель с любовию и вниманием относится и к "крину сольному" (полевой лилии), в к птицам небесным, и к смоковнице, виноградной лозе, И еще в дохристианской Древности святой Царь и пророк Давид, созерцая красоту и величие Божия творения, восклицал: "вся премудростию сотворил еси - слава Ти (Тебе), Господи, сотворившему вся"[1]... - а в других псалмах, обращаясь к природе, как бы к живой и обладающей сознанием, говорил: "Всякое дыхание да хвалит Господа... хвалите Его солнце и луна, хвалите Его звезды и свет"...

Но, конечно, христианство может признать истинно-прекрасным только то, что не только ласкает наше чувство красотой, изяществом своей формы, но и является нравственно-ценным и доброкачественным. Истинная красота всегда возвышает, облагораживает, просветляет человеческую душу и ставит пред нею идеалы правды и добра. И никогда христианин не признает прекрасного того явления или произведения искусства, которое- хотя бы и в совершенном исполнении - не очищает и не просветляет душу человека - но опошляет и загрязняет ее...

            ГЛАВА XII.
Другие эмоции. Развитие альтруистических чувств в детские годы. Христианская надежда. Упокоение сердца в Боге и ожидание будущего блаженства.

Эстетическое чувство, рассмотренное нами в предыдущей главе, является одной из эмоций человеческого сердца. Но, разумеется, не меньше, а еще больше значения имеют для христианина многие другие эмоции - например чувства симпатии и антипатии, привязанности семейные, дружеские и национальные, чувство милосердия и жалости и т. д. И, конечно, все эти возвышенные чувства должны быть развиваемы в сердце христианина - по возможности, с самых юных лет.

Увы - этого, как раз, обычно и не бывает! К сожалению, во многих, иногда очень и очень хороших христианских семьях, жизнь поставлена так, что родители сознательно отстраняют от своих детей картины человеческой нужды, печали, тяжелых бедствий и испытаний. Такое чрезмерное оберегание детей от суровой действительности - конечно, приносит только отрицательные результаты. Дети, выросшие в тепличной, оторванной от жизни обстановке, вырастают изнеженными, избалованными и не приспособленными к жизни, а часто - и толстокожими эгоистами, привыкшими только требовать и получать, и не умеющими уступать, служить, быть полезными другим. Но жизнь жестоко ломает и иногда невыносимо больно наказывает таких людей, и иногда уже - с юных лет, со школьного возраста. И поэтому-то, любя детей, нужно уже с детства закалять их. А главное: и пред глазами родителей, и пред глазами у их детей - должна быть всегда одна определенная христианская цель - чтобы дети, вырастая и развиваясь телесно, развивались и духовно: становились лучше, добрее, благочестивее, отзывчивее... А для этого нужно ставить пред детьми картины людской нужды и горя - и давать им возможность помочь. И тогда дети сами потянутся к добру и правде, ибо все чистое, доброе и светлое в особенности близко и родственно, неиспорченной детской душе.

Те эмоции, о которых говорили мы до сих пор, включая высшие из них - жалость и сострадание, - встречаются у всех людей. Переходя теперь к чувствованиям уже чисто-христианского типа, мы остановимся на чувстве христианской надежды. Христианскую надежду можно определить, как сердечное жизненное памятование христианина о Боге, неразрывно связанное с уверенностью в Его Отеческой любви и помощи. Человек, имеющий в сердце такую надежду, везде и всегда чувствует себя под кровом Отчим, подобно тому, как везде и всегда в физическом мiре над собою видит необъятный небесный свод. И поэтому, христианин, имеющий надежду на Бога, - никогда не придет в отчаяние, никогда не почувствует себя безнадежно одиноким. ,,Безвыходным" положение может казаться только неверующему; верующий же и надеющийся на Бога - знает Его близость к скорбящему человеческому сердцу, и у Него найдет и утешение, и ободрение, и помощь.

Но, конечно, венец и вершина христианской надежды - в будущем. Мы, христиане, знаем, что наш Символ веры, в котором собраны все основные истины христианства, оканчивается словами: "чаю воскресения мертвых, и жизни будущаго века. Аминь." (Слово "чаю" означает - ожидаю, и не только ожидаю, но и надеюсь, и желаю всем сердцем, чтобы это пришло поскорее). Итак, полное осуществление христианской светлой надежды - будет уже тогда, когда жизнь окончательно восторжествует над смертью, и Правда Божия - над мiрскою неправдою. Тогда "все минется, одна правда останется", говорит русская поговорка. Тогда покрыто будет всякое горе страдальцев, ибо "отрет Господь всякую слезу с очей их, и смерти не будет уже: ни плача, ни вопля, ни болезни уже не будет, ибо прежнее - прошло" (Апокал. XXI, 4). "И радость вечная будет над головою их" (Исаии XXXV, 10). Вот - вершина, венец и полное осуществление христианской надежды, и торжество тех, кто в земной жизни был гоним и притесняем и изгоняем - за правду Христову...

            ГЛАВА XIII.
Развитие воли. Упражнение. Самодисциплина. Добрые привычки. Значение принципов в деле выработки воли. Религия, как источник этих принципов.

Остается нам теперь разобраться в вопросе о воспитании и развитии воли человека. От направления и силы воли более всего зависит нравственный характер и нравственная ценность личности человека. И, конечно, всякому понятно, что для христианина важно, во 1-х, иметь волю сильную и решительную, а, во 2-х, иметь волю, твердо направленную ко благу ближнего в сторону добра, а не зла.

Как же приобрести сильную волю? Ответ прост: прежде всего- чрез упражнение ее. А для этого - опять-таки, аналогично телесным упражнениям - нужно начинать с немногого, с небольшого. Но - начавши упражнять свою волю в чем-либо (например, в постоянной борьбе с какой-либо своей греховной привычкой или прихотью) - уже не оставлять этой работы над собой. При этом, с самого начала, христианин, желающий укрепить свою волю, свой характер - должен избегать всякой разбросанности, беспорядочности и непостоянства в поведении. Иначе он будет человеком бесхарактерным, не представляющим из себя ничего определенного. На такого человека не могут положиться ни другие люди, ни он сам. А в Священном Писании такой человек называется тростью, ветром колеблемо.

Для каждого из нас нужна дисциплина. Она имеет настолько важное значение, что без нее невозможен правильный, нормальный порядок и успех работы - например, в школьной или в военной жизни. Еще важнее это в жизни каждого отдельного человека, причем место внешней школьной или военной дисциплины здесь занимает внутренняя самодисциплина. Человек должен сам поставить себя в известные рамки, создав определенные условия и порядок жизни - и от этого уже не отступать.

Заметим еще вот что: в деле укрепления воли большое значение имеют привычки человека. Мы уже видели, что привычки дурные, греховные - большая помеха для христианской, нравственной жизни. Зато добрые привычки - ценное приобретение для души, а поэтому ко многому хорошему человек должен себя именно приучать, чтобы это хорошее сделалось для него своим - привычным. В особенности важно это в молодые годы, когда еще формируется, складывается человеческий характер. Недаром говорят, что вторая половина земной жизни человека - складывается из привычек, накопленных за первую половину этой жизни (сравн. поговорку: "привычка - вторая натура").

Против того, что сильная воля нужна человеку - вероятно, никто спорить не будет. В жизни мы встречаем людей с разной силой воли, И часто бывает так, что человек очень одаренный, талантливый, с сильным умом и глубоким, добрым сердцем, оказывается слабовольным, и не может провести в жизнь свои планы, как бы хороши и ценны они ни были. И обратно - бывает так, что человек менее талантливый и одаренный - но более волевой, сильный характером - успевает в жизни, и, как говорят, свою линию проводит до конца.

Но еще более важным качеством человеческой воли является ее доброе направление - в сторону добра, а не зла. Если хороший, но слабовольный человек может в жизни оказаться мало полезным членом общества, то человек с сильной, но злой, разрушительной волей, является уже опасным; и он тем опаснее, чем сильнее его злая воля. Отсюда ясно, что крайне важными являются те принципы, те основные начала и правила, которыми руководится воля человека. Беспринципный человек - нравственное ничтожество, не имеющее никаких нравственных устоев, и опасное для окружающих.

Откуда же воля человека может взять для себя эти принципы - дабы действовать по ним? Для неверующего человека ответ здесь крайне труден, да, в сущности, и невозможен, неразрешим. Брать их из науки? Но наука, во 1-х, по преимуществу, интересуется вопросами знания, а не морали, а, во 2-х, она сама не представляет из себя чего-то твердого и принципиально - постоянного, ибо все время расширяется, углубляется и во многом изменяется. Из философии? Но философия сама твердит нам об относительности и отнюдь не безусловной достоверности своих истин. Из жизни практической? Еще менее. Эта жизнь сама нуждается в положительных принципах, которые могли бы упорядочить и устранить из нее разнузданную беспринципность.

Но если так труден ответ на поставленный вопрос для неверующих - то для верующего человека, в особенности - для верующего христианина - ответ прост и ясен. Источник добрых принципов - Божия воля. Она открывается нам в учении Спасителя, а Его Святом Евангелии. Только она имеет в этой области безусловный, незыблемый авторитет; и только она научила нас самопожертвованию и христианской любви ко всем - даже и к врагам; только она дала людям возвышеннейшие понятия о христианской свободе, христианском равенстве и братстве (понятия, украденные у нас социалистами, коммунистами и другими врагами веры). И об истинных христианах Сам Господь сказал: "не всякий, говорящий Мне: Господи, Господи - войдет в царствие Небесное - но ИСПОЛНЯЮЩИЙ ВОЛЮ ОТЦА МОЕГО НЕБЕСНОГО"... (Матф. VI, 21-23).

                (Продолжение следует )

* * *

                                                        ВСЕГДА МОЛИТЕСЬ

                                                                                            П. Котлов-Бондаренко

                                                                                    Молись, мой брат, не умолкая,

                                                                                    Душою, сердцем и умом,

                                                                                    Пусть льется песнь твоя живая

                                                                                    Пред твоим Господом Христом

                                                                                            Молитва есть беседа с Богом,

                                                                                            Так учит нас Сам Христос:

                                                                                            Всегда молитесь вы с верой

                                                                                            И вас услышит Господь Бог!

                                                                                    Молисмь, мой брат, не унывая,

                                                                                    Душою, сердцем и умом,

                                                                                    Молись, из сердца изливая

                                                                                    Свои чувства и желанья

                                                                                            Пред Спасителем Христом.

                                                                                            Он обещал слышать молитвы

                                                                                            Своих искупленных рабов

                                                                                            И исполнить их желанья,

                                                                                            И проявить Свою любовь!

                                                                                                    США

* * *
 

HIEROMARTYR GABRIEL, ARCHBISHOP OF VITEBSK

Dr. V. Moss

     Archbishop Gabriel (in the world: Gabriel Dmitrievich Voyevodin) was born in 1869 in the city of Luga, St. Petersburg province. In 1890 he finished his studies at the St. Petersburg gymnasium, and in 1893 he was tonsured with the name Gabriel and ordained to the diaconate. In 1894 he graduated from the St. Petersburg Theological Academy with the degree of candidate of theology, was ordained to the priesthood and appointed teacher at the Vladikavkaz theological school. In 1895 he became a teacher at the Alexandrovsky missionary seminary in the city of Ardonskoye in Osetia. In 1896 he became a teacher at the Mogilev theological seminary. In 1898 he became an inspector at the Poltava theological seminary. In 1901 he became superior of the Dormition monastery in Ufa diocese in the rank of archimandrite and was a member of the Ufa theological consistory. In 1908 he was appointed superior of the Zhitomir Theophany monastery. From 1908 to 1917 he was head of the Zhitomir school of pastorship in Volhynia province. In July he became superior of the Trigorsky Transfiguration monastery in Zhitomir uyezd.

     On July 25 (according to another source, 15), 1910 he was consecrated Bishop of Ostrog, a vicariate of the Volhynia diocese by Archbishop Anthony (Khrapovitsky) of Volhynia, Bishop Eulogius (Georgievsky) and others. From June 9, 1915 he was appointed Bishop of Chelyabinsk, the first vicariate of the Orenburg diocese. From January 26 / February 8, 1916 until 1917 he was Bishop of Barnaul and in 1917 - temporary administrator of the sees of Krasnoyarsk and Yeniseisk. He was a member of the Local Council of the Russian Church in 1917-18, being the deputy of Bishop Anatolius (Kamensky) of Tomsk. From 1919 to 1922 he was bishop of Akmolinsk and temporary administrator of Petropavlovsk, a vicariate of the Omsk diocese, being the deputy of the Archbishop of Siberia in Kolchak’s army. From 1920 to 1921 he was temporary administrator of the Zhitomir diocese. In the spring of 1921 he was appointed Bishop of Petropavlovsk, but did not arrive at his see. On September 14, 1921, he retired.

     In September, 1922 he joined the renovationists and was appointed “bishop” of Tomsk and then of the Altai; and in 1923 he signed the decree depriving Patriarch Tikhon of his rank and monasticism. However, in the same year he repented and was received in his existing rank. In August, 1923 he was raised to the rank of archbishop. In 1924 he was appointed archbishop of Yamburg – according to another source, Kingisepp, - a vicariate of the Petrograd diocese. In 1925 he was exiled to Moscow without the right of leaving the city. From the end of 1926 to Pascha, 1927 he administered the Petrograd diocese temporarily, without the right of leaving the city. Then he retired. On April 19, 1927 he was arrested, and on November 19, 1927 he was released.

     Archbishop Gabriel rejected the declaration of Metropolitan Sergius and stopped commemorating his name, but did not join the Josephites. From December, 1927 to 1928 he was archbishop of Polotsk and Vitebsk. In 1928 he was retired at his own request. On February 17, 1932 (or 1930 he was arrested, and on March 22 he was sentenced to five years in the camps. From 1932 to 1937 he was in the Mari camps. In February, 1937 he was released and exiled to Borovichi, Novgorod province. On September 9, 1937 he was arrested and accused that, “being an enemy of Soviet power and the VKP (Bolsheviks), on arrival in Borovichi, he headed a counter-revolutionary organization of churchmen, conducted the fresh enrolment of members into this organization and organized illegal assemblies where he instructed members of the counter-revolutionary organization on how to struggle against Soviet power”. On December 10, 1937 he was sentenced to death, and was shot.

     (Sources: Pravoslavnaya Zhizn', N 1 (565), January, 1997, p. 12; Russkiye Pravoslavnye Ierarkhi, Paris: YMCA Press, 1986, p. 25; M.E. Gubonin, Akty Svyateishago Patriarkha Tikhona, Moscow: St. Tikhon's Theological Institute, 1994, p. 968; Ikh Stradaniyami Ochistitsa Rus', Moscow, 1996, p. 64; ; Pravoslavnaya Rus’, N 14 (1587), July 15/28, 1997, p. 6; Bishop Ambrose (von Sievers), “Episkopat Istinno-Pravoslavnoj Katakombnoj Tserkvi 1922-1997 gg.”, Russkoye Pravoslaviye, N 4(8), 1997, pp. 4, 6; Za Khrista Postradavshiye, Moscow: St. Tikhon’s Theological Institute, 1997, pp. 294-295; Michael Shkarovsky, “Iosiflyanskoye Dvizheniye i Oppozitsiya v SSSR (1927-1943)”, Minuvsheye, 15, 1994, pp. 446-463; I.I. Osipova, “Skvoz’ Ogn’Muchenij i vody Slyoz”, Moscow: Serebryanniye Niti, 1998, p. 256; http://www.histor-ipt-kt.org/KNIGA/yaroslavl.html#n.008) 


* * *

ХРИСТИАНСКАЯ МИССИЯ МЕЖДУ ИМПЕРИЯМИ И ПАТРИАРХАТАМИ.

Епископ Дионисий

            Миссия святых равноапостольных Кирилла и Мефодия среди славян к настоящему времени изучена весьма обстоятельно, как светскими, так и церковными историками, причем разных конфессий. Собраны все документы, так или иначе проливающие свет на исторические факты ее проведения, рассмотрены разные гипотезы, касающиеся спорных вопросов. Значительный вклад в изучение дела свв. Кирилла и Мефодия внесли и русские историки, как слависты, так и византологи. Результаты их работ к началу ХХ века обобщил академик Ф. И. Успенский [1]. Сильной стороной его труда является то, что он рассматривал миссию среди славян в конкретной исторической обстановке середины IX века в связи с общей западноевропейской и византийской историей. Хотя, конечно, значение миссии святых братьев в славянских народах далеко выходит за рамки своего времени и до сих пор определяет культурное лицо православного славянского мира.

            Вечное и неотмирное совершалось посреди временного, мирского и человеческого. Значение миссии, выходящее за пределы времени, мы можем понять, лишь достаточно углубившись в исторический контекст эпохи. Это подобно тому, как и для понимания того вневременного, что содержится в Евангелии, мы изучаем именно его исторический контекст.

            Христианское благовестие славянским народам на их родном языке было принесено святыми Кириллом и Мефодием в сложной, даже драматической обстановке борьбы двух империй (Западной и Византийской) и двух патриархатов (Римского и Константинопольского), причем географически – именно на главной арене этого соперничества. В этой борьбе за господство и первенство христианских империй и обмирщенных церквей проявилась стихия мира сего. Проповедь святых братьев-просветителей, совершавшаяся в этой исторической обстановке, имела целью приведение людей к благодатной жизни во Христе, которая, как известно, не от мира сего. Борющиеся империи Каролингов и Византийских василевсов ставили целью приобрести новые народы в качестве своих подданных; соперничавшие патриархаты пытались включить славян под омофор Римского папы или Константинопольского патриарха. А задаче подлинной христианской миссии империи и патриархаты могли отчасти содействовать, а отчасти мешать – в соответствии со своими задачами. При этом больше всего мешала миссии обстановка соперничества.

            Новейшие римо-католические историки говорят, что миссия свв. Кирилла и Мефодия совершалась "под двойным омофором Рима и Константинополя". Реальная история показывает, что этот "двойной омофор" из-за острых противоречий многократно схлестывался, спутывался и завязывался в трудно разрешимые узлы. Правильнее говорить об омофоре Христовом, под которым проходила эта миссия и который покрывал ее, несмотря на все перипетии церковной борьбы. Попробуем проследить основные моменты этой миссии.

            1. Империя Каролингов как соперник Византии

            Империя Каролингов выросла к VIII веку из королевства франков. Франки приняли христианство позже многих других германских племен в самом конце V века после крещения короля Хлодвига с его дружиной св. Ремигием, епископом Реймсским. Но в отличие от других племен – готов, бургундов, вандалов, лангобардов, принявших христианство в арианском варианте, франки приняли его в кафолическом виде. В то время как другие германские королевства пали, франкское государство неуклонно росло в VI-VIII веках, включая в себя все новые племена и земли. К середине VIII века оно стало лидирующим христианским государством на Западе Европы. Разгромив арабское войско в битве при Пуатье (732 г) франки под командованием Карла Мартела, деда Карла Великого, остановили нашествие ислама на Европу, спасли ее от насильственной исламизации.

            В конфликте с иконоборческими императорами Византии римские папы с середины VIII века сделали своими покровителями франкских королей из новой династии Каролингов. Коронация Карла Великого императором Священной Римской империи, совершенная папой Львом III на Рождество 800 года, стала признанием возросшего значения королевства франков, переросшего рамки национального государства и поставившего себе наднациональные, имперские задачи.  Сам Карл Великий, объединивший под своей властью к тому времени почти весь христианский Запад, одновременно сознавал себя и христианским монархом, и наследником римских императоров. Фактически возглавляя имперскую церковь в своем государстве, он много сделал полезного по ее организации, открывая новые епархии, строя храмы и монастыри. Отдельно стоит отметить введение им христианских церковных начал в государственное законодательство, организацию взаимодействия с церковью на разных уровнях государственного управления. Особенно важным было учреждение императором Карлом начального христианского образования в масштабе всей империи – обязательная организация начальных школ при всех монастырях и соборных храмах.

            Таким образом, империя Карла Великого заложила основы христианской Европы, проводя внутри ее культурную миссию и защищая ее от внешних врагов.

            Но наряду с этим в империи Карла Великого с самого начала выступали и негативные черты имперского христианства. Большинством народных масс христианская вера была принята скорее внешне, чем внутренне, более по принуждению, чем по убеждению. Меч императора Карла всегда был серьезным аргументом в пользу его христианства. Достаточно вспомнить его многолетнюю кровопролитную борьбу по покорению и насильственной христианизации племени саксов. В деятельности Карла часто смешивались качественно разные понятия: приведение народов к вере во Христа и приведение их в подданство христианскому императору. Здесь мы видим не только несоответствие средств целям: вера во Христа не может быть достигнута таким сомнительным средством, как насилие и страх меча. Не менее важно и то, что христианская вера не может иметь лишь служебного значения в имперском строительстве, как религиозная опора империи, но она имеет самостоятельную и притом абсолютную ценность.

            В первой половине IX века империя Каролингов, несмотря на частичный раздел между потомками Карла Великого, продолжала распространяться на восток Европы. После разгрома Карлом Великим в 790-х годах Аварского каганата на его месте образовалось славянское государство Великоморавия, занимавшая территорию нынешней Чехии, Словакии, Венгрии и Трансильвании. Походы немецких королей против великоморавских князей привели к частичному подчинению к середине IX века этого государства. Часть моравов во главе с князем Коцелом образовала отдельное княжество у озера Балатон, подчинившись германизации и христианизации по латинскому образцу. Другая часть моравов во главе с князем Ростиславом желала продолжать борьбу за свою независимость и для этого обратилась за помощью к сопернице Каролингов – Византийской империи.

            После принятия Карлом Великим титула римского императора у него обострились отношения с Византией. Империя ромеев (прозванная Византией лишь у поздних историков) всегда рассматривала в качестве наследника Римской империи только саму себя. Византийские василевсы только себя считали законными правоприемниками римских императоров. Коронацию Римскими папами Каролингов в качестве римских императоров они оценивали, как вызов своим правам.

            Римская империя по своему изначальному замыслу была единой всемирной универсальной империей, а потому исключала всякий дуализм, всякую империю-двойника, стоящую рядом и основанную на тех же принципах. Так называемое разделение Римской империи в IV-Vвеке на Восточную и Западную на самом деле было лишь разделением управления в единой и огромной империи между двумя императорами-соправителями, от имени которых издавались все указы. К IX веку сложилась совершенно иная ситуация. Рядом стояли две Римских империи: стареющая и слабеющая Византия с центром в Новом Риме – Константинополе, и набирающая силы молодая и агрессивная Западная империя, имеющая поддержку пап старого Рима. Ни на Западе, ни на Востоке равноправное и доброжелательное сотрудничество двух империй казалось невозможным, а только борьба, прикрытая или открытая. Одним театром враждебных действий стала Италия, где Византийские владения перемежались с владениями Каролингов. Другим местом противоборства стали Балканы и земли славян. Обе империи именно в середине IX века поспешили включить славянские племена и их новообразованные государства в сферу своего влияния. В качестве одного из средств этой политики стала посылка миссионеров. На территории Великоморавского государства произошел своего рода "встречный бой" между посланцами двух империй.

            2. Византийская империя в IX веке

            К середине IX века Византия с трудом вышла из затяжного внутреннего кризиса, вызванного иконоборчеством. Икономахия была сложным движением, включавшим в себя и чисто религиозную, и церковно-государственную, и социальную, и национальную, и культурную составляющие. Внутренние потрясения в течение более столетия оставили много не зажитых ран во внутреннем организме империи. Обострились противоречия между центром и провинциями страны, между европейскими и азиатскими народами. В частности это проявилось в рассматриваемый нами период в смене династии Аморрейской  (азиатской) на Македонскую (европейскую) в 867 г. в результате переворота, совершенного Василием Македонянином.

            К тому времени империя ромеев уже в течение двух веков испытывала натиск со стороны мусульманского мира. Арабы уже в VII веке отторгли от Византии все негреческие области: Египет, Сирию, Палестину, Африку, часть Малой Азии, а также острова: Сицилию, Кипр, Крит и другие. Усилиями императоров-иконоборцев этот натиск в середине VIII века был остановлен; арабы были отброшены от Константинополя. Но потерянные негреческие провинции были утрачены безвозвратно. Население в них постепенно переходило в ислам. Христиане, оставшиеся в национальных монофизитских церквах (копты, яковиты, армяне) в целом были враждебно настроены к Византийской империи.

            Тем самым Византия фактически превращалась из универсальной многонациональной христианской империи в национальное греческое государство. Разрыв между декларируемой римской идеей государственности и реальной византийской политической системой был довольно значителен. Условно принято считать началом византийского периода VI век; императора Юстиниана Великого называют "последним римским и первым византийским императором". С самого начала Византийская империя складывалась на нескольких государствообразующих и национально-культурных традициях. Во-первых, традиция римской государственности; во-вторых, традиции эллинистических монархий Селевкидов и Птолемеев; в-третьих, традиции многовекового соседа и соперника – персидской монархии. И эллинистические государства, возникшие на обломках империи Александра Македонского, и персидское государство, тоже были империями, включавшими в себя много разных народов Востока, и тоже были монархиями. На стиль руководства и на самый облик византийской монархии, как и на разные стороны государственной жизни, они оказали влияние, пожалуй, не меньшее, чем римская традиция.

            С начала VIII века, т. е. со времен императоров Исаврийской династии, латынь, бывшая до этого в Византии вторым государственным языком, окончательно вышла из употребления. В IX веке латинского языка в Константинополе не знал почти никто; даже весьма ученый патриарх Фотий называл латынь "варварским наречием". Соответственно, все памятники мысли, юридические и богословские, составленные на латыни, стали недоступны даже правящему классу. С некоторыми латинскими Отцами, например, с блаженным Августином, греки познакомились лишь в XIV веке, девять веков спустя после его жизни! Похожая ситуация складывалась тогда и на Западе, где считанные единицы еще знали греческий язык. Языковое отчуждение между Востоком и Западом сыграло важную роль в окончательном расколе, сначала культурном, потом и церковном. Незнание и непонимание друг друга постепенно сменялось враждебностью.

            Показателен спор о правах на титул римского императора между Людовиком II Благочестивым и Василием Македонянином. Начал его император Василий, упрекая Людовика, как тот смеет называть себя Римским императором, когда настоящий Римский император – тот, кто правит в Новом Риме, Константинополе. Людовик отвечал, что он, в отличие от самого Василия (захватившего трон в результате переворота и убийства предшественника – императора Михаила III) воспринял титул по наследству: императорами были его прадед (Карл Великий), дед и отец. Затем он помазан на имперский престол в самом Риме римским папой, и наконец он является наследником подлинной римской императорской традиции, а не азиатской, как Василий, который даже не знает латыни. На эти аргументы Василию нечего было возразить.

            Таким образом, отрыв от латинской культуры и от римской государственной традиции делал Византию национальным греческим государством и препятствовал ей претендовать в полном объеме на римское имперское наследство. Чтобы быть ей все-таки восточной империей, а не просто греческим королевством, более того, чтобы выжить перед лицом исламского нашествия, Византии требовалось включить в свой состав новые, свежие народы, взамен утраченных. Народы Востока, ранее принявшие христианство, в период христологических споров оторвались от Кафолической Церкви и были потеряны для империи. Оставалась надежда на новые народы, еще не охваченные христианской проповедью. Таковыми были славянские племена. Выживание империи требовало включения в нее свежих людских сил. Поэтому включение славян в состав империи, или, более широко – в орбиту ее политики, было жизненно важной задачей для Византии. Для этого было необходимо, во-первых, провести христианизацию славян и включить их в состав Константинопольского патриархата; во-вторых, добиться их политического подчинения империи.

            В VIII веке большое количество славян в виде отдельных племен переселилось на территорию Византии. Достаточно сказать, что славяне (племя мелингов) заселили даже внутренние области Пелопоннеса – область древней Спарты. Греческое население осталось лишь в прибрежных портовых городах Ахайи. Императоры-исаврийцы переселили большое количество славян целыми общинами в пограничные с исламом районы Малой Азии, обязав их военной службой империи. Согласно законодательству императора Льва Исаврянина ("Эклоге") славянам оставлялось местное самоуправление и весь их уклад общинной жизни. Свободное славянское крестьянство, организованное в общины и несущее воинскую повинность, стало крепкой опорой империи почти на три столетия. Эти славяне, интегрированные в имперскую систему, постепенно ассимилировались с местным греческим населением, так что историки считают возможным говорить, что в VIII-IX веках империя ромеев "ославянилась".

            Но большая часть славянства оставалась за пределами империи. В IX веке у них уже сложились два больших государства: Дунайская Болгария и Великая Моравия. Ближайший сосед Византии – Болгария в течение VIII- начале IX века была враждебным государством, с которым велись тяжелые войны. Религией славян все еще было примитивное язычество. На христианскую миссию возлагались надежды, что она сможет превратить эти народы сначала в союзников, а затем и в подданных Византии.

            3. Римское папство в IX веке

            К середине IX века церковная власть Рима прочно заняла доминирующее положение среди церквей Запада и в общественно-государственной жизни Западной Европы. Этому способствовал ряд исторических причин, возвысивших роль папства. Во-первых, в эпоху разрушения Римской империи и великого переселения народов (V век), сокрушившего не только римскую государственность, но и всю античную цивилизацию, римское папство осталось последним символом этой цивилизации, последним центром духовности и образования, среди покрывшей Европу тьмы варварства. Во-вторых, поскольку нашествие варваров разрушило церковную жизнь в большинстве провинций Запада, вызвав массовую миграцию римского населения, только Рим оставался еще центром непоколебимой церковной жизни, к тому же со славой апостольского престола, многочисленных мучеников эпохи раннего христианства и других святынь древней церкви. Римская церковь поддерживала связь со всеми церквами Запада, соединяла их воедино, помогала бедствующим. Важной была и миссионерская деятельность Римской церкви среди варварских народов. Со времен папы св. Григория Великого, посылавшего миссионеров в Англию и Германию, эта деятельность не прекращалась. Существенно было и то, что среди всех западных церквей именно римские папы сохраняли наибольшую независимость от светской власти, не подчиняясь местным королям.

            Наконец важнейшим было то обстоятельство, что из эпохи Вселенских Соборов Рим вышел, завоевав авторитет центра православия. Почти во всех догматических спорах этого периода папы удачно выступали против ереси за чистоту ортодоксии. В IV Рим крепко держался Никейского Символа веры, отвергал арианство, поддерживал св. Афанасия. На III-м Вселенском Соборе папа Целестин отверг Нестория и поддержал Кирилла Александрийского. На IV-м Вселенском Соборе важнейшее значение имел "Томос" папы Льва Великого, на VI- м – "Томос" папы Агафона. Рим непоколебимо держался Халкидонского Ороса, отвергая все унии с монофизитством. Исповедником православия и соратником преп. Максима был пострадавший вместе с ним папа Мартин. За св. Иоанна Златоуста, оставленного восточным епископатом, заступился лишь папа Иннокентий. Вообще, если среди Константинопольских патриархов было осуждено за ересь Вселенскими соборами 20 иерархов, то из римских – только один папа Гонорий за монофелитство.

            Но этот авторитет, заработанный римской кафедрой в эпоху Вселенских Соборов, по-разному понимался на Востоке и на Западе. На Востоке признавали первенство чести Римского престола и авторитет папы постольку, поскольку папы держались православия. Наоборот, сами папы истолковывали свое православие как следствие своего особого положения в Церкви в качестве "преемников апостола Петра", которым предоставлено попечение о всей Церкви и которые поэтому, в силу своего первенства и не могут ошибаться, и, соответственно, не могут быть судимы никем. Частые смуты на Востоке в течение пяти веков (IV-IX в) внушали римским епископам самомнение, как якобы непоколебимых в вере и непогрешимых в других вопросах церковной жизни. Под многочисленные исторические случаи удачного вмешательства пап в церковные дела подводился ложный догматический фундамент папской непогрешимости в вере.

            Как отмечал проф. В. Болотов, различие между папством и патриаршеством заключается в том, что "папство есть догмат, патриаршество есть исторический факт. Папство говорит, что оно должно быть, патриаршество говорит, что оно существует в силу определенных исторических условий"[6].

            Многочисленные случаи обращения восточных христиан за папским судом над своими же иерархами внушали папам мысль об их юрисдикции над всей Вселенской Церковью. В эпоху иконоборчества такие обращения в Рим с Востока были весьма многочисленны. Например, преп. Феодор Студит, находившийся в конфликте даже с православными Константинопольскими патриархами святыми Тарасием и Никифором (по поводу известного бракоразводного дела императора Константина Порфирородного), обращался с жалобами на них именно в Рим. Вторая половина IX века в Константинополе ознаменовалась ожесточенной борьбой двух церковных партий: "игнатиан" и "фотиан", причем первая обращалась за судом к папе Николаю, не признавая своего патриарха Фотия. Тот факт, что немалая часть восточного духовенства и монашества периодически обращалась в Рим за судом над своей иерархией, только укреплял пап в их притязаниях на власть.

            Эти притязания пап получили свое выражение в каноническом сборнике "Исидоровы декреталии", приписанном составителю св. Исидору, епископу Севильскому (VII в). Сборник объединил декреты пап, императоров и соборов, как подлинные, так и фальсифицированные, говорящие об особых правах римского папы. В сборник в частности входило и фальшивое "Завещание императора Константина", якобы предоставляющее римским папам, кроме церковной, еще и светскую власть в Западной половине империи. Этот сборник впервые был обнародован папой Николаем в его борьбе с патриархом Фотием в 860-х годах.

            Как отмечают католические историки (например, [5]),некоторые папы, в том числе и папа Николай, переживали свое папское достоинство "мистически", даже в отрыве от политической реальности. Уже из этого "мистического переживания" папства рождались и папская политика, и разные "декреталии". Православный Восток, к счастью, никогда не переживал первоиераршество "мистически", и потому не мог ни понять, ни принять папских притязаний, вытекающих из этой "мистики".

            Претензии пап на главенство в Церкви толкали их не только на конфликт с Константинопольским патриархатом, но и на конфликты с национальными поместными церквами Запада, еще сохранявшими свою независимость, и особенно – с императорами Священной Римской империи. Конфликт того же папы Николая с наследниками Карла Великого и с поддерживающим их имперским духовенством ясно обозначился уже в 850-е годы. Желая поставить весь Запад в подчинение себе, папы ослабляли императорскую власть всеми возможными способами, в том числе поддерживая с этой целью феодальную оппозицию императору. Во времена папы Николая только начинался этот многовековой конфликт пап с западными монархами, который тянулся через все средневековье. Эти обстоятельства также повлияли на христианскую миссию среди славян. 

            4. Константинопольский патриархат в IX веке

            Эпоха Вселенских соборов содействовала возвышению Константинополя среди прочих восточных церквей. Христологические ереси подорвали значение основных его старших соперников: Антиохия была дискредитирована несторианством, Александрия – монофизитством. Оплотом халкидонского православия на Востоке остался Константинополь, бывший местом проведения большинства Вселенских и больших поместных соборов. В результате арабского нашествия от восточных патриархатов остались лишь тени былого величия, в основном – небольшие греческие общины в крупных городах. Их возглавители фактически назначались из Константинополя, который превратился не только в духовный, но и в административный центр Восточной церкви.

            В VI веке император Юстиниан Великий выдвинул теорию "пентархии", то есть возглавления Вселенской Церкви пятью патриархами: Римским, Константинопольским, Александрийским, Антиохийским и Иерусалимским, на которые она якобы разделяется. На тот момент все пять патриархатов входили в состав империи Юстиниана, но оставались еще многие национальные церкви, как на Востоке, так и на Западе, которые не входили ни в один из вышеназванных патриархатов, ни в состав Византийской империи. Теория "пентархии" носила искусственный характер, не была принята на Западе, не была утверждена ни одним восточным собором, как не соответствующая соборной природе Церкви. Тем не менее, она утвердилась в сознании позднейших византийских публицистов и полемистов, которые использовали ее, например, для борьбы с папским приматом. В реальности эта теория даже на Востоке никогда не осуществлялась; реально восточную церковную жизнь возглавлял Константинопольский патриарх.

            Известное 28-е правило IV Вселенского Собора предоставило Константинопольской кафедре права, равные с Римской, оставив за Римом первенство чести, на том основании, что Константинополь – Новый Рим, новая столица империи. Это правило, с одной стороны, завершало вековую борьбу с главным соперником Константинополя на Востоке – Александрией. С другой стороны, это правило стало поводом для соперничества Нового Рима со Старым. Папа Лев Великий (так сказать, заочный глава IV Вселенского Собора) не признал этого правила и протестовал против него в резкой форме; не признавали его и все последующие римские папы. Напротив того, Константинопольские патриархи именно на этом правиле обосновывали свои претензии на власть на Востоке. Неурегулированный вовремя конфликт тлел под спудом четыре столетия, пока не вспыхнул с новой силой в середине IX века.

            Но возвышению административных прав Константинопольского патриарха в эпоху Вселенских Соборов далеко не соответствовал его духовный авторитет. Длинный список из двадцати патриархов, осужденных за ересь Вселенскими соборами, и другой, не менее длинный список тех иерархов, которые способствовали ересям и каноническим неправдам, но, принеся вовремя покаяние, сумели избежать осуждения, - не повышали авторитета столичного престола. Исповедников Православия, подобных Златоусту, на столичной кафедре было немного. Одна из важных причин этого явления заключалась в тесной зависимости патриарха от императорского двора. Например, императоры из династии Ираклидов (VII век) позволяли себе большой произвол в назначении и смене патриархов, в навязывании им ереси монофелитства и других своих незаконных деяний. Императоры из Исаврийской династии (VIII век) еще более наложили свою тяжелую руку на церковное управление. Стремление к цезарепапизму, т. е. полному господству императора над Церковью, обнаружилось у исаврийцев не только в навязывании ими ереси иконоборчества, но и в попытках узаконить свое господство, приписав императору в законодательстве первосвященнические функции в силу таинства миропомазания на царство.

            Таким образом, из иконоборческой смуты Константинопольский патриархат вышел с сильно подорванным авторитетом, как среди своей паствы, так и за пределами своей юрисдикции. Многочисленное монашество, вынесшее на своих плечах основную тяжесть борьбы за иконопочитание, и руководимые им народные низы, привыкли смотреть на своих патриархов, как на ставленников власти, далеко не всегда православной, и очень часто – несправедливой и безнравственной. Более чем за столетие иконоборчества состояние то открытой борьбы, то глухой оппозиции к своему патриарху стало обычным состоянием византийских ревнителей православия. При этом ревнители обычно жаловались на своих патриархов в Рим, признавая право папы на высший церковный суд. Все это сильно усложняло положение даже лучших Константинопольских патриархов, таких как святые Тарасий, Никифор, Мефодий, парализовало всякую их созидательную деятельность. Первой заботой Константинопольских патриархов после иконоборческой смуты стало восстановление своего утраченного престижа в православном мире. Для этого надлежало погасить оппозицию внутри и установить равноправные отношения с Римским престолом.

            Вмешательство императорской власти в IX веке снова осложнило положение столичного патриарха. Борьба придворных группировок, особенно дворцовые перевороты, сразу же сказывались на положении патриарха. Так отстранение от власти императрицы Феодоры (858 г) ее сыном Михаилом III привело и к смене патриарха. Ставленника Феодоры патриарха Игнатия сменил поставленный Михаилом Фотий. Через девять лет новый переворот (867 г), совершенный Василием македонянином, низверг Фотия и снова вернул на патриаршество Игнатия, которого поддерживали монахи и народные низы и лишь небольшая часть архиереев (25-30 епископов). Фотия же, возглавлявшего до патриаршества Константинопольскую академию, поддерживали его ученики – ученое духовенство, подавляющее большинство (более 300) архиереев. И Игнатий, и Фотий собрали соборы своих сторонников, обменялись взаимными анафемами. Игнатий апеллировал в Рим, к папе Николаю. Борьба партий "игнатиан" и "фотиан" затянулась почти на тридцать лет, будучи осложнена негативным вмешательством императорской власти и папского престола. Тем не менее, нельзя списать эту смуту только на внешние влияния. Борьба внутрицерковных византийских партий обозначила серьезные внутренние проблемы Восточной Церкви: противостояние монахов и иерархии, народного благочестия и академического богословия, отношение церкви к государству и общественной жизни и др. Она показала, что для достижения церковного единства недостаточно только ортодоксии семи Вселенских соборов, которой придерживались обе враждующие стороны. Константинопольскому патриарху эта борьба показала, что его власть в церкви очень сильно ограниченна: сверху – императорской властью, снизу – народными массами во главе с монахами, и еще извне – конкурирующим Римским престолом.

            Посылка миссионеров к славянам в 860-е годы является заслугой патриарха Фотия, который, отличаясь широким кругозором, не замыкался в борьбе с ближайшими конкурентами, а смотрел дальше и пытался решать серьезные общецерковные задачи. Как бывший госсекретарь, Фотий понимал стратегические задачи империи; как самый образованный и деятельный патриарх IX века, он понимал и задачи Византийской церкви. Св. Кирилл (в миру Константин) был непосредственным учеником патриарха Фотия, входил в круг близких к нему лиц и был направлен к Моравскому князю Ростиславу самим патриархом. Христианское просвещение Болгарии также было делом патриарха Фотия.

            5. Просвещение Болгарии в 860-е годы

            За полтора века соседства с Византией (конец VII – начало IX века) болгары имели возможность близко познакомиться с христианством. В первой половине IX века в стране уже насчитывалось немало христиан. Это подготовило принятие новой веры и правящим классом. В 864 г. князь Борис обратился к императору Михаилу и патриарху Фотию с просьбой прислать духовенство для крещения подданных. Об этом событии сообщает сам патриарх Фотий в своем окружном послании 864 г. Крещение Болгарии не обошлось без драматических событий. Вскоре после крещения князя Бориса вспыхнул мятеж болгарской знати, верной язычеству и обвинявшей князя в измене вере отцов. Мятеж был подавлен, несколько сот человек были казнены. Недовольный тем, что из Константинополя ему не прислали епископа, необходимого для создания национальной Болгарской церкви, князь Борис через три года выходит из подчинения Византийской церкви и обращается в Рим. Папа Николай, бывший в это время в остром конфликте с патриархом Фотием, ухватился за эту возможность досадить сопернику и сразу же послал в Болгарию свою миссию.

            Латинская миссия в составе двух епископов и ряда священников прибыла в Болгарию в том же 867 году и занялась разорением "дела Фотия". Греческое духовенство было изгнано из страны; началась реклама "самой истинной" Римской церкви и поношение "схизматической" церкви Греческой. Вместо христианской проповеди в новообращенном народе началась проповедь своей церкви, "вне которой нет спасения". Самым страшным церковным преступлением латинских миссионеров в Болгарии в то время была их хула на таинства "фотиевской" церкви. Поскольку папа Николай к тому времени анафематствовал патриарха Фотия, то таинства, совершаемые возглавляемой Фотием иерархией, латиняне считали недействительными. Поэтому в Болгарии они приступили к массовому перемазыванию своим миром новокрещеных болгар, к переосвящению церквей. Патриарх Фотий в окружном послании 867 года справедливо сравнил их с "вепрями, затоптавшими виноградник Божий". Духовное бедствие, которое постигло болгар от латинских миссионеров в 867-870 гг, стоит в длинном ряду подобных же происшествий, известных в истории  Церкви, которые показывают, что благовестие и воцерковление, приведение людей ко Христу и приведение их к "самой истинной церкви" – это достаточно разные понятия. Они не только не совпадают, но и могут даже вступать в конфликт. Особенно трагично здесь то, что претензии "самой истинной церкви" на стадо Христово могут реально губить это самое стадо, могут губить дело Христово вместо того, чтобы ему служить. Наиболее ярко показала это в своей истории римо-католическая церковь, но, безусловно, не только она.

            Князь Борис, допустивший подобный тяжелый эксперимент над своим народом ради создания национальной церкви, тем не менее не получил от Рима постоянного епископа для своей страны, несмотря на троекратное обращение к папе Адриану II (папа Николай умер в 867 году). Тогда в начале 870 г. он снова обращается в Константинополь уже к новому императору Василию Македонянину и патриарху Игнатию. Новое руководство Византии пошло навстречу болгарскому князю и согласилось на учреждение в Болгарии полуавтономной архиепископии. Латинское духовенство было выслано из страны. Болгария осталась в русле византийской церковной традиции, хотя ее тяжелая, многовековая борьба с Константинопольским престолом за национальную автокефалию была еще впереди.

            Ни византийское, ни римское каноническое право, сложившееся в рамках единой Римской империи, не предусматривали такого понятия, как национальная автокефальная церковь, т. е. самовозглавляющаяся поместная церковь в национальном государстве за пределами Римской империи. Константинополь не шел здесь на уступки, упорно держась за свои права господства над восточными церквами. Хотя сама идея национальной церкви и таила в себе опасность церковного сепаратизма и национальной схизмы, для новообращенных народов эта идея была мощным средством в деле христианизации. Как мы видели выше, языческая оппозиция обвиняла князя Бориса в измене "вере отцов", в принятии чужой веры и в подчинении болгар грекам. Существование независимой национальной церкви должно было лишить почвы эти обвинения, показать людям, что вера Христова не есть "вера греков" или латинян, а ее принятие не есть политическое подчинение грекам или латинянам. Иными словами, нужно было дать возможность болгарам, став христианами, не превратиться в подданных Константинопольского патриарха или Римского папы. Нежелание Константинополя идти на уступки славянским государствам (Болгарии, Сербии и России) в вопросе автокефалии их церквей, манипуляции с канонами о правах "матери-церкви" по отношению к "дочерним" церквам (якобы подобных отношениям господина к своим рабам), в конечном счете, показывало, что византийские каноны в столице ставились выше Евангелия, права своей церковной структуры ставились выше дела Христова – просвещения всех языков.

            Столкновение в Болгарии еще более обострило конфликт Рима и Константинополя. Рим претендовал на Балканский полуостров, ссылаясь на административное деление империи еще императором Диоклетианом, сохраненное и христианскими императорами, согласно которому провинции Иллирии, Македония и Дакия (входившие тогда в состав Болгарского царства), относились к западной половине Римской империи, и, соответственно, к юрисдикции Римского папы. Известно также, что под юрисдикцию Константинопольского патриархата эти провинции были переданы указом 730 г. императора-иконоборца Льва Исаврянина – в наказание Римскому папе, не поддержавшему иконоборчества. Римские легаты еще на VII Вселенском соборе (787 г) добивались отмены этого указа императора-еретика, но тщетно. Претензии Рима, формально законные, не учитывали существенных изменений, происшедших на этих территориях за прошедшее время: переселения народов, изменения государственных границ. В национально-культурном отношении балканские народы, в том числе и славяне, более тяготели к Константинополю, чем к Риму. Сам по себе спор патриархатов о территориях вне империи более чем о народах, на них проживающих, о правах господства над ними, сам по себе наглядно показывал степень обмирщения церковных лидеров, особенно римских пап.

            Этот спор продолжался и позднее, и так и не получил окончательного решения. Но эта борьба, на которую было потрачено столь много сил, нисколько не созидала Царства Христова, а наоборот, разоряла его. Дело Христово в те времена в славянских землях делали свв. Кирилл и Мефодий, а также их ученики (свв. Наум, Климент, Горазд, Савва и Ангеляр), которые после их изгнания немецким духовенством из Моравии пришли в Болгарию и продолжили здесь дело своих учителей по переводу христианской литературы на славянский язык и подлинной христианизации славян.

            6. Деятельность свв. Кирилла и Мефодия в Моравии

            Святые братья, посланные патриархом Фотием по просьбе князя Ростислава, прибыли в Моравию в 863 году. С юности они знали славянский язык (македонское наречие), как уроженцы Фессалоники, в окрестностях которой жило много славян. За год до этого св. Кирилл предпринял миссию в пределы Хазарского каганата, был в Крыму и в Приднепровье, где также проповедовал славянам. Примерно в это время им была изобретена (или усовершенствована?) славянская азбука (глаголица или кириллица – об этом до сих пор ведутся ученые споры), и начат перевод на славянский язык Нового Завета. Поэтому для миссии среди славян святые братья были подготовлены наилучшим образом. При содействии князя Ростислава к ним были собраны ученики. которых они стали учить основам веры и славянской грамоте. В довольно короткий срок (три с половиной года) ими было обучено несколько сот учеников, которые продолжили среди славян проповедь на родном языке. Особое значение имел перевод св. Кириллом литургии и основных богослужебных книг на славянский язык. Богослужение на родном языке сильно привязало славян к христианской вере и именно к православию. Богослужение на славянском языке сделало христианскую веру для славян своей родной, а не чужой, иноземной верой. которой они до этого чуждались.

            Введение славянского богослужения послужило поводом для нападок на святых братьев со стороны немецкого духовенства, утверждавшего допустимость для богослужения только трех языков: еврейского, греческого и латинского, на которых была надпись на кресте Иисуса. Но эта "ересь триязычия" была только поводом. Причина была в притязаниях на славянскую территорию со стороны немецкой церкви. В связи с продвижением Германской империи на восток в 830-840-х годах моравское племя попало в зависимость от нее. На территории Моравии и Паннонии в это время были открыты миссии от двух германских епархий: архиепископии Зальцбурга и епископии  Пассау, которые разделили между собою завоеванную страну. За годы до прихода свв. Кирилла и Мефодия немцы прислали свое духовенство, построили церкви и крестили часть славян. Проповедь от завоевателей воспринималась неохотно и дело шло медленно. Но территорию Моравии и Паннонии германская церковь успела "застолбить" и считала своей канонической территорией.

            Приглашение в страну Кирилла и Мефодия было связано с освободительной славянской борьбой, которую начал в 850-е годы князь Ростислав против германской империи и германской церкви за национальную политическую и церковную независимость. Тем не менее, с канонической точки зрения вопрос оставался не урегулированным. Германское духовенство обвиняло Кирилла и Мефодия во вторжении на их каноническую территорию. На эти же годы (863-867) приходится и пик в противостоянии патриарха Фотия и папы Николая.

            В 867 г произошли серьезные изменения в политической и церковной обстановке. В борьбе с немцами потерпел поражение покровитель св. братьев – князь Ростислав. Он был предательски выдан врагам своим племянником Святополком, захватившим моравское княжение, ослеплен герцогом Баварским и умер в плену. Новый князь Святополк, человек вероломный и безнравственный, придерживался прогерманской ориентации и враждебно относился к деятельности свв. Кирилла и Мефодия.

            В сентябре 867 года произошел переворот и в Константинополе; власть захватил Василий Македонянин, низложивший патриарха Фотия. Новым патриархом стал снова Игнатий, круто изменивший антиримскую политику Фотия на проримскую. В конце того же года умер папа Николай, новым папой стал Адриан II. По требованию нового папы свв. Кирилл и Мефодий отправились в Рим для отчета в своей деятельности. Это было в 868 г.

            О пребывании святых братьев в Риме сохранились точные сведения, в частности два письма видного Ватиканского чиновника Анастасия библиотекаря. Св. Кирилл взял с собой мощи священномученика Климента, папы Римского, обретенные им в Херсонесе. Мощи были торжественно встречены папой Адрианом. Папа одобрил перевод Нового Завета на славянский язык, сделанный св. Кириллом и возложил славянское Евангелие на алтарь церкви св. Климента. Он также одобрил текст славянской литургии, которую дважды служили святые братья в разных римских церквах в присутствии чиновников Ватикана. В феврале 869 г. св. Кирилл скончался в Риме и был погребен с почестями возле алтаря церкви св. Климента. В Риме сохранились также две иконы Х и XI века, где св. Кирилл и Мефодий изображены вместе с апостолами Петром и Павлом. В своих письмах Анастасий библиотекарь называет св. Кирилла "мужем апостольской жизни". В 870-м году папа Адриан рукоположил св. Мефодия в архиепископы Моравии и Паннонии с непосредственным подчинением его папскому престолу и с правом вести славянскую миссию и совершать богослужение в славянских землях на родном языке.

            Таким образом, Рим тогда не пошел на поводу у германского духовенства, защитил славянских просветителей и даже взял дело миссии среди славян под свое покровительство. Политическая обстановка того времени объясняет это решение римской курии. В феврале 870 года Болгария окончательно ушла из римского подчинения под Константинополь. Новый император Василий Македонянин и патриарх Игнатий, несмотря на низвержение ими патриарха Фотия, не собирались идти на территориальные уступки Риму. Славянское богослужение и славянская письменность стали совершившимся фактом, той культурной реальностью, которая привлекала к себе славян. В то же время нарастали противоречия у Римского престола с Германской империей и с имперской церковью, которая более подчинялась императору, чем папе. Риму было выгоднее оставить новые народы и новые епархии в своем непосредственном подчинении, чем отдавать их в руки имперской церкви Германии. Поэтому папа Адриан благословил дело славянских просветителей и поддержал их. Несмотря на политический расчет Рима, объективно это было решение, полезное для дела Христова.

            Православный читатель этой истории не может не прийти в недоумение. Об этом, например, писал профессор Киевской Духовной Академии М. Э. Поснов. "Неужели святые Кирилл и Мефодий, пребывавшие в Риме в 868-69 годах не знали о бывшем в это время в Константинополе соборе, на котором был низложен и анафематствован их учитель патриарх Фотий, пославший их в Моравию?!" Как мог св. Мефодий принимать архиерейскую хиротонию от руки папы Адриана – того человека, который анафематствовал патриарха Фотия, рукополагавшего св. Мефодия в иереи? Конечно, нам не дано заглянуть в чужую душу, мы не знаем, какие душевные сомнения и терзания испытали славянские просветители, решаясь на этот шаг. Весь их духовный облик и жизненный путь говорит, что это были "мужи апостольской жизни", что было очевидно даже для чиновников Ватикана, то есть чуждые всяких личных интересов. Поэтому, если они решились сменить юрисдикцию и перешли из Константинопольского патриархата в Римский, то сделали это по очень уважительной причине. Конечно, не потому, как пишут латинские апологеты, что они исповедовали учение о папском примате, а потому, что не видели другого средства спасти дело подлинной христианской миссии среди славян. Взаимная борьба патриархатов только что чуть не затоптала христианские посевы в Болгарии, теперь та же опасность угрожала Моравии. Свв. Кирилл и Мефодий пошли в подчинение папе не как родоначальники "восточного обряда", использованного особенно широко Римской курией в ХХ веке для совращения православных в Восточной Европе. Но очевидно, что они прежде всего считали себя служителями дела Христова, а уже потом – служителями какого-то там патриархата, земной церковной организации. Они и приводили людей прежде всего ко Христу, а уже потом – в конкретную земную церковь. Благословение патриарха Фотия позволило им начать свою миссию среди славян, благословение папы Адриана позволило им эту миссию защитить и продолжить. Несмотря на ожесточенную вражду предстоятелей церквей Рима и Константинополя, святые славянские просветители чувствовали, какие церковные перегородки доходят до неба, а какие – нет, какие решения церковной власти, в том числе и соборов (таких, например, как Собор 869-870 г, осудивший патриарха Фотия) утверждаются на небесах, а какие – нет. Поэтому, не отрекаясь прямо от патриарха Фотия, они отказались от борьбы с его врагами, с врагами церковной партии "фотиан", от борьбы с притязаниями Рима. Папскую власть они мудро использовали в другом месте – для противодействия германскому имперскому духовенству, объективно наносящему вред миссии среди славян.

            Св. Мефодий, будучи уже архиепископом Моравии и Паннонии, первоначально расположился в другом моравском княжестве – Балатонском, у князя Коцела в его столице Мосбурге. Здесь он продолжил перевод священного Писания, готовил учеников, рукополагал священников (около полутора сотен). Через некоторое время князь Великоморавский Святополк, повинуясь папскому распоряжению, принял св. Мефодия в свою столицу Велеград. Дело проповеди среди славян пошло особенно особенно успешно в эти 870-е годы, когда были закреплены первоначальные результаты миссии.

            Следующий римский папа Иоанн VIII первоначально также поддержал св. Мефодия. Но политическая обстановка опять переменилась. Арабы, захватив Сицилию и высадившись в Южной Италии, угрожали Риму. Папе срочно требовалась помощь со стороны империи германцев. Чтобы получить эту помощь, он пошел на уступки в славянском вопросе и "сдал" св. Мефодия немцам. На своем соборе 882 г германские епископы осудили св. Мефодия за "вторжение на их территорию" и за славянское богослужение, лишили его сана и заточили в тюрьму. После двухлетнего заключения св. Мефодий был выпущен, но вскоре скончался в 885 г. Все его ученики подверглись преследованиям и были выгнаны из Моравии. Постыдную роль в предательстве св. Мефодия и его дела сыграл также моравский князь Святополк. Моравия и Паннония оказались в полном распоряжении германского духовенства, их насильственной политики воцерковления и германизации. Вместо христианской проповеди началось приведение моравов к "правильной" немецкой церкви вместе с разорением дела славянских просветителей.

            Но дело св. Кирилла и Мефодия не погибло. Их изгнанные ученики нашли радушный прием в Болгарии, у князя Бориса, который оказал полное содействие в их миссионерской деятельности. Именно Болгария на полтора столетия стала центром славянской письменности и славянского духовного просвещения. Именно из Болгарии получила Русь первоначальную славянскую христианскую литературу. Таким образом, Промысел Божий очевидно хранил дело христианской миссии среди славян, как дело подлинно богоугодное, и самое зло - изгнание проповедников из Моравии – обращал во благо, к конечному торжеству их дела. Через три с небольшим столетия (1204 г) Византийская империя пала под ударом крестоносцев, окончательно исчезли ее претензии на господство в славянском мире. А дело          св. Кирилла и Мефодия не умерло, а продолжало жить. Оно пережило и период латинской оккупации Византии, и наступившие затем "темные века" турецкого владычества.

            В конце XIX века в связи с ростом славянского национального движения латинская пропаганда пыталась снова использовать кирилло-мефодиевское наследие в своих целях, допустив "восточный обряд" в богослужении, чтобы удержать одних славян под господством Ватикана и привлечь других. Но это – недобросовестное и своекорыстное перетолкование дела святых братьев. Вся их деятельность свидетельствует о том, что они не были изобретателями "восточного обряда", не были агентами Римского престола, как и не были агентами Константинополя. Они были подлинно посланниками Христовыми, а не церковно-политическими деятелями, приводили людей ко спасению во Христе и – как и изображены они на иконе рядом с Петром и Павлом – подражали первоверховным апостолам, для всех сделавшись всем, чтобы спасти хотя бы некоторых (см. 1 Кор. 9, 22). И потому их дело, лишь относительно связанное с патриархатами и империями, оказалось сильнее и долговечнее империй и патриархатов.

            Для нашего времени история славянских просветителей имеет свою актуальность. После падения советской империи на ее пространстве уже три древних престола, Московский, Константинопольский и Римский, при участии нового – Киевского, ведут борьбу за "каноническую территорию" и за массы людей. Эта церковно-политическая борьба, осложненная вмешательством и местных политических сил, и международных глобальных структур, ничего общего с делом Христовым не имеет. В неофициальном православии также борются за приведение людей в свою, самую "чисто-истинную" церковь. Подлинной христианской миссией, чуждой политических расчетов занимаются немногие энтузиасты из самых разных церковных структур. Отрадно, что в последние годы наступает все большее осознание необходимости именно христианской миссии вместо церковно-политической борьбы и юрисдикционной пропаганды. И в этом деле современные русские миссионеры могут не только вдохновляться высоким идеалом славянских просветителей, но и использовать их исторический опыт.

            Литература

1. Успенский Ф. И. "История Византийской империи" т. 2, М., 1997 г.

    2. Поснов М. Э. "История христианской Церкви", Киев, 1991 г.

    3. Лебедев А. П. "Очерки внутренней истории Византийско-восточной церкви", СПб., 1998 г.

    4. Лебедев А. П. "История разделения церквей в IX, X и XI веках", СПб, 1999 г.

    5. Лортц Й. "История Церкви" т.1, М., 2000 г.

    6. Болотов В. В. "Лекции по истории древней Церкви" т. 3, М., 1997 г.

 

* * *

                    ДУШИ БЕЗГРЕШНОЙ НЕ БЫВАЕТ

                                                                            Александр Б.

                                                            Души безгрешной не бывает.

                                                            Грехов у нас не перечесть!

                                                            Но Бог лишь тем грехи прощает,

                                                            В ком кроха покаянья есть.

                                                            Но что такое покаянье?

                                                            Неужто слёзы лишь одни?

                                                            Пред Богом слабые созданья,

                                                            Продлить мы просим наши дни.

                                                            И Он прощает и продляет,

                                                            Ниспосылая нам покой,

                                                            И мир, и радость вновь вселяет

                                                            В сердца, омытые слезой...

                                                     Москва.  20-21.09.2009

* * *

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ВСЕЧЕСТНОЙ ИГУМЕНИИ РУФИНЫ ШАНХАЙСКОЙ

        ПОСЛУШНИЦА ОЛЯ.

        Кто вложил в сердце маленькой Оли неукротимое, крепкое как сталь, всежизненное устремление к иноческому житию? Господь, Матерь Божия, св. Божий человек!

            Семья Кокоревых не была далека от Церкви, не была отчуждена от нее, но не было у родителей Олиных, этих крепковыйных промышленников свободного и широкого приуральского края, нарочитой тяги к Церкви, особой близости к Ней.

            Случайны, могли лишь быть семена, которые, падая на впечатлительную душу ребенка, способны стали возрасти неутолимой жаждой иноческого подвига, уже с 8-лет ставшей содержанием Олиной жизни. Эти семена могли ронять рассказы матери о чтимых святых, но как благодатно подготовлена должна была быть душа девочки, чтобы ощутить привычные в каждой православной русской семье повествования эти, как властный призыв, к ней обращенный!

            И стоило ей воочию увидеть Обитель, подышать монастырским воздухом, окунуться в святую атмосферу иноческой жизни, как решение оказалось принятым – раз и навсегда, и уже не стало силы на земле, способной разлучить Олю от места молитвы иноческой, ею однажды обретенного.

            Этим местом был Успенский Женский Монастырь, настоятельницей коего была любимая церковным народом и им почитаемая Игуменья Руфина.

            Временное отсутствие родителей совпало с моментом первого посещения Олей Обители. Эти посещения стали сразу же ежедневными. А когда вернулись родители, они стояли уже перед фактом столь тесной связи Оли с Монастырем, что ни угрозы, ни запреты не могли уже этой связи ослабить.

            Через форточку убегала девочка, чтобы не опоздать к раннему монастырскому Богослужению, постылым стал для нее родной дом.

            Попытки насильственно удержать ее в домашнем быту лишь укрепляли настойчивость девочки, умолявшей родителей отпустить ее в Обитель.

            Болезненные явления, приобретавшие характер все более угрожающий, показали и матери и отцу, что перед ними не каприз своенравного ребенка, а нечто более серьезное и глубокое. И они сдались. В конце Июля 1880 г., Оля Кокорева перешла на жительство в Успенскую Обитель, а в канун Преображения облачена была в одежду послушницы.

      -  Быть тебе Игуменьей! – полушутливо, полусерьезно сказала ей при этом Матушка Руфина, ибо в самый момент облачения раздался колокольный звон, чего ни разу не случалось в практике Обители.

    Со всей горячностью своей восприимчивой натуры отдается Оля монастырскому житию. Скоро она свой человек на клиросе. Успевает она и в иных монастырских деланиях, обнаруживая и сметливость и трудолюбие и умение слушаться. Особо удачлива она в работах рукоделья.

            Как семья смотрит на эти успехи, на это постепенное и быстрое вживание Оли в монастырский уклад жизни? Не может, не хочет она признать Олю «отрезанным ломтем». Надеются родные, что кончится увлечение, что, вернется к ним дочь, что утешит она их старость. Доходило до того, что Оля должна была, уступая мольбам и требованиям отца и матери, возвращаться домой. Это кончалось ничем, обнаруживая каждый раз лишь то, что отрыв Оли от избранного ею пути способен самым губительным образом, если даже не роковым, отразиться на ее здоровье. Обмороки, кровотечения бывали, в подобных случаях, внешним проявлением ее глубоких внутренних переживаний. Вновь сдаваться приходилось семье перед крепостью сердечного устремления отроковицы Ольги – и снова послушницей монастырской возвращалась она в родную Обитель.

            Надо ли говорить о том, как эта постоянная близость семьи, ее настойчивое вмешательство в жизнь монастырской послушницы, все эти проявления «мирской» любви к своему дитяти, которые буквально преследовали Олю на ее новом поприще, должны были кричащим диссонансом врываться в ровную тишину истового монастырского жития, - как болезненно – тягостно должно было отражаться все это на физическом и душевном здоровье юной послушницы, как должен был тормозиться самый духовный ее рост.

            Божиим смотрением выход обнаружился простой. Посетившая в 1887 году Успенский Монастырь настоятельница вновь открывавшегося в Соликамске св. Предтеченского Монастыря, Игуменья Ангелина, оставила свой выбор на 16-тилетней послушнице Ольге, как на одной из своих будущих помощниц. Настойчивые зовы Игуменьи Ангелины, совпадавшие с желанием Ольги, преодолели сопротивление Игуменьи Руфимы, не охотно отпускавшей от себя свою любимицу – и вот начинается новый этап жизни послушницы Ольги. Наступает время ее созревания и роста, приведших постепенно к великому моменту прощания с миром - к постригу в рясофор.

        ПОСЛУШНИЦА ОЛЬГА И СОЛИКАМСКИЙ БЛАЖЕННЫЙ.

            Сидит 18-летняя послушница. Задумалась. Внезапно неожиданная, несуразная мысль пробегает в голове.

-  Вот, попила бы чайку! Да с мягким белым хлебом!

И не отходит эта мысль, заманчивым и неотвязным образом прилепляется к сердцу.

Рядом голос:

        - Ольга Семеновна! Иду это я и думаю: кому бы этот белый хлебец предложить? Попей-ка, Ольга Семеновна, чайку, да закуси мягким, теплым хлебом.

            Изумленная, вскакивает юная послушница. Стоит перед ней пожилой человек необычайного вида. Волоса подстрижены скобкой. Простоволосый. Босой. В крестьянской холщовой рубахе, опоясанной шнурком. Взгляд простой, ясный, спокойный.

            Сказал эти несколько слов, дал хлеб и исчез…

-  Кто бы это был?

Справляется Ольга у других послушниц.

        - Это – Василий Иванович! Блаженный, юродивый! Был когда-то богатым купцом. Теперь - нищий, убогий! Ничего не делает, живет на иждивении Обители, где-то на стороне… Чудачит. Матушка Игуменья не очень к нему благоволит: святых Тайн никогда не приобщается…

            Прошло еще некоторое время. Забыла послушница Ольга об этой странной встрече. И вот опять необыкновенное явление.

            Деньги понадобились зачем-то Ольге. Хотя и была она из очень состоятельной семьи, но тут, как на грех, под рукой не было того рубля, который во что бы то ни стало,  казался ей нужным.

            И напряженно думает послушница:

- Хоть бы, откуда взялся этот рубль! Пусть бы его послал Господь…

Внезапно – тот же голос:

-  Ольга Семеновна! Вот рублик-то! Куда он мне старику?… Возьми его себе!…

        Все больше привлекает внимание Ольги этот необыкновенный человек. Решается она однажды обратиться к Матушке Игуменьи.

-  Матушка, благословите сходить к Василию Ивановичу,  посмотреть, как он живет?

-  Да что тут интересного? – отвечает равнодушно Матушка. – А  впрочем, если хочешь – сходи!

            Идет Ольга, находит Блаженного. Тот встречает ее ласково и радушно.

-  Здравствуй, Ольга Семеновна! Я тебя ждал.

-  Да я не Ольга Семеновна! Почему Вы меня так называете?

-  Ну, как-же ты не Ольга Семеновна! – упорствует Блаженный.

-  Да мы с твоим отцом, на Верхотурии-то, вместе рыбу ловили.

        - Ну вот, подожди, - переходит он разговор. С изумлением смотрит Ольга на Василия Ивановича. Тот готовит ей замысловатое угощение. Соль, горчица, перец, полынь, все попадает в эту странную смесь. Размешав необычайное пойло, Василий Иванович протягивает его Ольге.

-  Не отведаешь горького, не вкусишь и сладкого, - внушительно говорит он ей.

Оторопела Ольга.

- Неужели придется ей отведать эту чудовищную смесь?

Она перемогает себя и прикасается к ней губами. Горечь невозможная!

Василий Иванович испытующе смотрит на нее.

     Ольга выдерживает характер и, превозмогая отвращение, начинает пить предложенное ей питье. К изумлению, постепенно горечь куда-то уходит и сменяется приятным вкусом. Когда питье выпито, она ощущается чем-то действительно слаще меда…

Ольга становится частой посетительницей Василия Ивановича.

-  Какого я тебе Жениха нашел! – говорит как-то Василий  Иванович Ольге.

        - Больного места коснулся он. Сватовство проникает к Ольге и в Обитель! Свойства ее характера, ее обильные и разнообразные дарования у всех на виду. Не одному молодцу, из богатых купеческих семей, говаривает мать:

-  Вот бы тебе такую жену, как Ольга Кокорева! Не хоронить же ей себя в монастыре!

И вот приходят в Монастырь люди, с намеками, с окольными речами…

А то и прямиком говорят ей о «женихах».

        Несут ей подарки, записки. Как соблазн, как искушение. Уничтожает Ольга приносимое ей добро и плачет, молится об избавлении от этой страшной докуки…

          Дошло дело до того, что однажды, на Масленицу, Ольгу домой увезли. С трепетом вспоминает она, как ее посадили, в кругу гостей, рядом с одним из таких «женихов». Пропащей, погибшей чувствовала она себя! Ни жива, ни мертва, сидела, глаз не подымала, рта не раскрывала, а только повторяла мысленно:

-   Господи! Спаси! Господи! Помилуй! А вдруг я уже согрешила?

            А вдруг от меня, недостойной, откажется, отвернется Матерь Божия! Только бы скорее домой, в Обитель!

        И вот сам Василий Иванович, этот друг ее души, этот прозорливый старец, говорит ей о том-же! Горьким плачем встречает эти слова Ольга.

-  Не мучьте хоть Вы меня, Василий Иванович. Ни за кого я не пойду замуж!

        -  Не знаешь, ты, Ольга Семеновна, какого я тебе Жениха готовлю, - не унимается Василий Иванович. И снова и снова, при каждой встрече, все говорит он об этом Женихе, тревожа тайну юной души, вызывая новые слезы и новые горячие молитвы…

Течет время. Назначен постриг на 22-е Октября.

        Озабоченно, хлопотливо встречает Василий Иванович Ольгу. Он что-то бормочет, где-то шарит, что-то вытаскивает… Келия,  его вообще не богата – казалось бы, и найти в ней ничего нельзя, лампадки простой, и той в ней нет. Но все же, находит, наконец, Василий Иванович то, чего он ищет. Из какого-то полотна вынимает он восемнадцать восковых свечей и подает их Ольге.

        Недоумевает Ольга, но послушливо принимает дар. Привыкла она к тому, что все имеет какой-то, пусть и неведомый, смысл, что бы ни говорил и не делал Василий Иванович.

        - Вот на свадьбе, на свадьбе-то твоей и поставишь эти свечечки, - степенно внушает смущенной Ольге Василий Иванович, вручая ей свой таинственный дар.

        В один из ближайших дней раскрывается загадочный смысл цифры восемнадцать, да и всех вообще речей Василия Ивановича о «Женихе», найденном им для Ольги: - от Владыки приходит распоряжение – перенести постриг на 18-е Октября!

        Только теперь уразумевает наивная девушка, о какой «свадьбе» и  о каком «Женихе» так настойчиво и наставительно говорил ей Блаженный.

            Покой нисходит на ее душу.

        С теплой благодарностью несутся ее помыслы к Блаженному, как бы благословившему ее на великий, ответственейший шаг ее жизни. Ясна и радостна ее душа, когда, наконец, совершается святое торжество, и сочетается Небесному Жениху новопоставленная Инокиня Ольга.

            На крыльях летит она в новом своем облике к прозорливому старцу.

        Но недолго уже остается ей черпать силы, умудрять свою душу, просвещать свой ум в уединенных беседах с Василием Ивановичем. Его жизнь клонится к закату. Из убогого закутка, где дает он скудный отдых своим старым костям, перебирается Василий Иванович на печку. С тревогой, с заботой, с волнением видит инокиня Ольга, как угасает он…

            Одна мысль неотступно сверлит ее сознание.

-  А как-же со Св. Причастием? Неужто так и отойдет Василий  Иванович, не приняв св. Тайн?

        Набравшись храбрости, решается, наконец, Ольга напомнить  Старцу о святом долге. Спокойно принимает он совет девушки, деловито отвечает.

- Рано еще. Пожди!

И вот наступил срок.

Однажды, придя к Старцу, слышит Ольга, наконец, давно  ожидаемый призыв.

-  Пора, Ольга Семеновна! Веди батюшку!

Бежит Ольга в Обитель, за монастырским священником.

        Когда приходят они к жилью Василий Иванович, тот сретает  Господа, одетый во все чистое, стоя на коленях у порога.

Ольга остается за дверьми. Когда обратно выходит священник,  глаза его полны умиленных слез.

        -  Не я исповедывал его, а он меня, - говорит он смиренно. Великий  раб Божий…

            ПРОЩАНИЕ С МИРОМ.

        С малых лет любит молиться послушница Ольга. Благолепное Богослужение монастырское не рождает в ней усталости. Тягуче-монотонные акафисты ложатся тихой и светлой радостью на ее молитвенно-настороженную душу. Навыкает она с малых лет и к молитве одиночной. Умеет ли она заразить своим молитвенным усердием других малолетних послушниц, или уж такова их общая благая настроенность, но детская резвость проникает в это святое, всех захватившее, дело: соперничество, соревнование, пытливая оглядка друг на друга заставляет девочек-послушниц молиться, так сказать, «взапуски».

            Стоят на молитве, отбивают поклоны – а глаза, нет – нет, и метнутся в сторону: как-то другие?

            С годами все углубляется молитвенный подвиг Ольги. Имеет тут, конечно, не малое значение та борьба с семьей, которую приходится выносить девочке. Жалость к родителям и любовь к ним, страх обидеть их и огорчить, естественная тяга к родному очагу – все соединяется в один общий фронт, направленный против ее однолюбного устремления к иноческой жизни. Где искать сил как не в молитвенных слезах пред образом Владычицы!? И навыкает, незаметно для себя, Оля неустанному общению с Царицей Небесной.

            Молитва становится горячей потребностью ее души еще в Успенском монастыре. Крепнет, возгорается, можно сказать даже – взвихривается иногда ее молитвенное возношение к Богу в Соликамске.

            Высшего напряжения достигает молитвенная настроенность послушницы Ольги – в преддверии пострига.

            Мир в последний раз предъявляет свои права! На помощь семье, которая дала Олю миру и которая настойчиво зовет ее обратно в мир, идет Оле навстречу, в образе «женихов», представляющих лучшую мужскую молодежь края, ее собственная, будущая, возможная семья! Всеми красками готова играть перед ее мысленным взором привольная, красивая, счастливая, исполненная сладких земных радостей «мирская» жизнь, ждущая маленького намека, знака со стороны девушки, чтобы развернуться перед нею во всей своей привлекательной полноте и широте.

            Но глуха душа чистой, целомудренной девушки, с младенчества устремленной к Богу, к этим соблазнам.

            Они больше воспринимаются ею, как досаждение, докука, напасть.

            Где-то в ином плане, высшем, чует ее душа возможность соблазнов, неизбежность их. Придут они, не могут не придти. Не знает душа, откуда ждать их – но уж как бы наперед взывает Оля к Владычице, умоляя о помощи, о защите…

            Почитание Иконы Божией Матери было близко уже в те времена устремленной к Богу душе послушницы Ольги. Часто в ночной тишине, в полном уединении, в порыве духовного восторга, простиралась она пред Образом Пресвятой Богородицы и, обливаясь слезами, до изнеможения молилась, восхваляя Непорочную Деву.

-         Теперь я верю, говорила юная Оля. – Теперь я молюсь, теперь я люблю Тебя, Пречистая, теперь сердце мое исполнено хваления. Но, может быть, придет время, когда я ослабею душой и охладею, или придут соблазны – Ты тогда не оставляй меня, Владычица!

    Только соликамское звездное небо знает, сколько горячих молитвенных слез было пролито послушницей Ольгой, пока она укрепляла свой дух, утверждаясь в своей неотмирности.

            И вот наступил решающий день. Послушница Ольга стала Инокиней Ольгой.

            Попран мир со всеми его соблазнами. И куда дерзновенно устремляется духовный взор новопоставленной инокини?

            К самым высшим высотам молитвенного подвига!

         - Марфа, Марфа! О многом заботишься ты – единое же на потребу! Мария избрала благую часть – и не отнимется она у нее!

           Удел Марфы не влечет инокиню Ольги. Деятельная служба Богу,  столь уж ей знакомая и привычная по ее долголетней жизни в монастыре, кажется ей теперь чем-то суетным и низшим.

        Молитвенное созерцание – благая Мариина часть – вот что  влечет ее и на годы определяет направленность ее воли.

            Она налагает на себя великие молитвенные труды, тщится подражать тем богатырям молитвенного бдения, которые бессменно стояли на молитве, смыкая утренние молитвы с вечерними. Она ищет отеческого руководства людей высокого духа, для чего вступает в переписку с Валаамскими Старцами. Все это кажется ей, однако, еще недостаточным, недостойным ее высокого звания невесты Христовой.

            Больше хочется ей.

            Самые успехи ее, столь наглядные, удивительная способность легко выдвигаться на ведущие роли, этот ставший для нее уже привычным, естественным, с какой то внутренней необходимостью совершающийся переход с положения послушной исполнительницы чужих велений на положение руководительницы, наставницы, эта как бы предопределенность ее на роль устроительницы текущего обихода монастырской жизни, начинает пугать ее, принимать в глазах ее образ соблазна и искушения.

            Только не быть первой! Спрятаться, стушеваться, укрыться в тишину келейного подвига – вот чего взыскует ее душа, опасливо сторонящаяся добытых достижений.

            Вопль души своей она несет, наконец, к Архимандриту Арефе, Настоятелю Верхотурского мужского монастыря, имевшему в своем окормлении и женские обители края – высокому авторитету в вопросах духа.

            Мудрый старец спокойно внимает воспаленным речам юной инокини. Вотще льется елей его утишающих наставлений на душу, взмет устремившуюся ввысь в жажде великих молитвенных достижений. Неукротим порыв молодого сердца. Бежит покой от молодой инокини, горящей ревностью  Бозе.

            И не насилует ее совести благостный пастырь. В соответствии с советом Валаамских Старцев, благословляет он инокиню Ольгу на дальний путь, в поисках молитвенных примеров и назидания.

            Куда же лежит путь инокини Ольги? В Москву. Едет она в Страстной Монастырь. Там надеется она должным образом углубиться в подвиг молитвы и постепенно подготовить себя к тому, что кажется ей сейчас конечным достижением всежизненного ее делания на земле – к схиме!

            Два долгих года протекают в далекой столице. Остывает юношеский пыл. Разочарование грозит проникнуть в душу. Духовно окормляемая Валаамскими Старцами, инокиня Ольга переживает без тяжкого ущерба для души этот тяжелый урок и, по внушению св. Старцев, возвращается на Урал. Тут ее радушно встречает все тот-же умудренный опытом Архимандрит Арефа. Иначе звучат сейчас его речи в ушах инокини Ольги. Спокойно внушает ей старец, что ее крест, от Бога ей данный – не затвор. Устроение монастырское – вот к чему зовет ее Господь.

        НА ПУТИ К ИГУМЕНСТВУ.

        Знаем мы, что не просто труженицей и молитвенницей, преданной монастырю и верной его дисциплине, показала себя Ольга за годы ее жизни в Обителях. Умение направить других, передать им свои навыки и знания, способность в ослабевающих, быть сдержкой тем, кто склонны проявлять излишнюю смелость – эти великие дары водительства о Господе смолоду сказывались в Ольге и налагали особую печать на весь ее облик. Как-то само собой получалось, что она оказывалась в положении ведущей, управляющей, руководящей, делалась правой рукой настоятельницы, ее верной, умелой и послушной помощницей, в деле окормления насельниц Обители. Молодость не мешала Ольге уже занимать должности руководящие, причем не только технического порядка, как напр. заведующей мастерской, или регентшей хора, но и общеорганизационного. Так, в Соликаламском св. Предтеческом Монастыре, она несет ответственное звание «благочинной»!

            С расширенным и углубленным опытом приступает теперь инокиня Ольга, вернувшись в родное Приуралье, к выполнению нового, ответственного послушания: не в знакомую соликамскую Обитель возвращается она. Получает она назначение в Верхотурье, - в Покровский Монастырь, в помощь Игуменьи Таисии.

            Великим испытанием начинается служение Инокини Ольги на новом поприще. С честью выходит она из него, воочию показав другим, что высокой силы достиг уже ее дух.

            Только успела прибыть инокиня Ольга на место нового своего служения, как ее постигает неожиданный удар. Видя в ней «новичка», приехавшего на предмет самовластного возглавления Обители, старые насельницы монастыря, исполнившись зависти, не остановились перед тем, чтобы написать жалобу-=донос правящему Архиерею. В самых невыгодных чертах обрисовали они новоприезжую, с ее якобы властительскими наклонностями чисто личного характера.

            Тайна доноса обнаружилась внезапным ударом грома: указ Владыки предписывал инокине Ольге, впредь до рассмотрения дела Архиерейским судом, удалиться в отдаленный местный монастырь. Явная опала постигала новоприезжую инокиню Ольгу. Пораженная этим распоряжением Владыки, Игуменья Таисия, зная всю несправедливость обвинения, внушает Ольге мысль, что нет основания,  незамедлительно выполнить указ Владыки. Он необходимо должен быть перерешен и будет перерешен, как только откроется правда. Юная инокиня проявляет, однако, твердость смиренного послушания.

        -  Для нас обеих будет лучше, говорит она настоятельнице, если я незамедлительно уеду, беспрекословно, безропотно выполнив распоряжение правящего Владыки.

Что могла возразить на это мать Игуменья? Опальная инокиня без замедления уезжает в назначенный для нее монастырь. Приезжает она туда к всенощной, под зимнего Николу. Ее встречают с любовью и лаской. О ней давно знают. Ее ценят. Первая мысль настоятельницы: использовать приезжую дорогую гостью во славу Божию. Ей предлагают возглавить хор и провести Всенощную.

        -  Но и здесь рассудительность Ольги превозмогает естественноежелание выполнить ласковое предложение Матери-Игумении.

        -  Подождем, Матушка, говорит она. Если Владыка благословит, я охотно потружусь у Вас, но сейчас – не смею.

        Начинается Всенощная. Вся погружается в молитву инокиня Ольга. Не уныние, не ропот, не обида владеют ее сердцем. Нет, она счастлива. Она переживает блаженные часы.

        -   Слава Тебе,  Господи, молится она, за то, что меня обижают, а не я кого обижаю…

        На утро телеграмма.

        Игуменья Таисия срочно зовет ее назад, на основании нового послания Владыки.

        Многозначительно это послание, и слова его падают великим утешением и назиданием на душу инокини Ольги.

        -   Возлюбленное чадо, послушница, Инокиня Ольга. Радуюсь доброму устроению души Вашей и сорадуюсь восторжевавшей правде. Благодать Божия да почиет на Вас.

            Смиренный Епископ Палладий.

         Так начинается многолетняя страда фактического управления Покровским Монастырем Инокиней Ольгой, в помощь благостно-тихой, препростой Игуменьи Таисии, едва умевшей подписать свое имя, но обладавшей умом широким и светлым.

            Знаменитость приобретает монастырский хор в 75 голосов, лично поставленный и обученный Инокиней Ольгой. Монастырь обрастает мастерскими по новым и новым отраслям ручного труда. Примерный порядок царит в Монастыре, свидетельствуя наглядно о пользе труда, вкладываемого неустанно Инокиней Ольгой в дело управления Монастырем.

            Строгая к себе, строга и взыскательна Инокиня Ольга и к другим. Это не суровая и взыскательная строгость начальственного надзора, а скорее забота богобоязненного сердца о своих сомолитвенницах и спостницах. Утреннее правило! Ко всем заглянет Инокиня Ольга, напомнит, разбудит – живой будильник! А бывает, что сама то и уснет. Уж журит ее Матушка – Игуменья.

            - Других наставляешь, а сама дрыхнешь – своим грубоватым, простецким языком ласково допекает ее Матушка.

            А не скажет ей Ольга, что ночью, не то за заботами, не то за молитвой, почти не отдыхала она – и берет свое молодой организм…

            Характерный случай произошел с Ольгой в Керченском Иоанно-Предтеченском монастыре, куда послала ее Матушка совершенствоваться в рукоделиях: золотым шитьем славился Керченский монастырь.

            Попала туда Ольга под праздник Усекновения Главы Иоанна Предтечи. В этот день обычно говеют в монастырях. Много исповедниц было и здесь.

            Ночью слышит из своей келии Ольга громкие голоса, шутки, смех в просфорной. Не выдержало ее сердце. Вошла она в просфорную, стала усовещивать расходившихся просфорниц и их посетительниц.

            -  Неужели не боитесь, сестры, ведь завтра к св. Причастию подходить будете. А вдруг, как не сможете подойти? Ведь страшно!

            - Ну, Ольга Андреевна, не пугайте нас, - не унимаются сестры.

         Угомонились немного, но чувствует Ольга: не проняли их, как надо бы, уговоры ее, не вызвали той спасительной оторопи, которую должен был бы вызвать пробудившийся страх Божий.

            В смущении возвращается она к себе в келию.

            А на утро – беда.

            Нет во время просфор! Дверь на запоре. Стучат – ответа нет. Взламывают двери: на пороге, в беспамятстве, лежат две младшие просфорницы, ничком. С трудом приводят их в чувство. А около печи, со спущенными ногами, чтобы бежать, сидит старшая. Она мертва!…

            Потом выяснилось, что слышны были вопли, крики, но никто почему-то не пошел на выручку – думали: так, попусту этот шум!

            Страшный урок. Глубоко приняла его к сердцу Ольга.

            Печать будущего, скоро обозначается на ее облике.

            Местный блаженненький, Платон, иначе не называет Инокиню Ольгу, как «Молоденькая матушка»!

            Ни от кого ничего не берет юродивый, а к Инокине Ольге обращается с постоянной и неотвязной просьбой.

            -  Молоденькая матушка, шепелявит он, - дай копеечку,  беленькую копеечку…

            Получив серебряную монетку, начинает грызть ее, грызет так, что палец кровоточить начинает – а затем бросит, или отдаст кому.

            А при новой встрече, опять с той-же просьбой обращается к «молоденькой матушке».

            Был повод Ольге вспомнить и старого друга ее сердца, Василия Ивановича.

            Зовет ее Чердынь на новое послушание. Заботами богатой промышленницы – пароходовладелицы, Евпраксии Николаевны Черных, намечена к восстановлению древняя Иоанно-Богословская Обитель. На Инокине Ольге остановился выбор щедрой благотворительницы, и вняли ее просьбам высшие церковные власти. Провожают ее местные люди на труд игуменства, в этой, имеющей ее же трудами быть восстановленной, обители.

            Подносят ей образ чтимого Святого – Праведного Симеона Верхотурского.

            И какие-же слова слышит Инокиня Ольга, когда оглашают адрес, сопровождающий подношение?

            -  Да будет Вам, высокочтимая Ольга Андреевна, с сего дня сей Угодник Божий – Отцом и Руководителем на Вашем новом нелегком поприще служения ближнему.

            Вот, что прочат ей, чего, желают ей местные благочестивые люди, благословляя ее Образом св. Симеона!

            Не случайно, значит, называл ее с такой внушительной настойчивостью Соликамский Блаженный – «Ольга Семеновна»!

        ИГУМЕНИЯ РУФИНА.

        Тридцать девять лет исполнилось инокине Ольге. Годы небольшие, а за ними, однако, уже большой и разнообразный опыт тридцатилетней монастырской жизни. Пора выходить на поприще самостоятельное. Вот на окрепшие Ольгины плечи и возлагается бремя не малое: задача восстановления древнего монастыря, упраздненного при Екатерине Великой. Точнее, дело идет о создании нового монастыря, на месте старого. Почти ничего не осталось от былой славной Иоанно-Богословской Обители, некогда числившей в своем синодике до 2000 схимников и монахов. Да и на ново должен возникнуть не былой мужской, а женский монастырь!

            Торжество возведения инокини Ольги в чин монашеский происходит в Перми, в Успенском монастыре, там, куда 30 лет тому назад пришла 8-летняя Ольга Кокорева, чтобы никогда уже не сойти с избранного ее младенческим сердцем пути. Нет уже в живых ее первой наставницы, Матушки Игуменьи Руфимы. Но незримо присутствует ее дух и радуется о Господе, когда ее чадо, с новым именем РУФИМЫ, в честь и память почившей Игуменьи ей данным, со слезами благоговения принимает постриг, - того самого числа, когда, 16 лет тому назад, пострижена была послушница Ольга в рясофор – 18 октября 1911 г.

            А 13-го ноября посылается новопоставленная монахиня к месту своего нового назначения и служения. С нею едут – семь сестер, которых дает ей Игуменья Успенского монастыря Нина, преемница Игуменьи Руфины. Эта малая рать мужественно берется за труд: там, где виднеются лишь сторожка да запущенный храм, должна начаться новая кипучая жизнь. Только в тот момент, когда прочно заложена, будет хозяйственная основа этой будущей жизни, превратится группа сестер-труженниц в подлинную монастырскую общину, а настоятельница их поставлена будет игуменьей.

            Всего лишь год понадобился для того, чтобы  обновленная Обитель могла формально стать устроенным монастырем. К зиме 1912 года готов был уже деревянный дом для жилья монахи&#