ВЕРНОСТЬ - FIDELITY № 153 - 2010

OCTOBER / ОКТЯБРЬ  3

CONTENTS - ОГЛАВЛЕНИЕ

1.  ЕДИНЕНИЕ ХРИСТИАН ВНЕ БЛАГОДАТИ.  Епископ  Иосиф

2.  HIEROMARTYR MAXIMUS, BISHOP OF SERPUKHOV and those with him. Dr. Vladimir Moss

3.  ON CURRENT AFFAIRS - TEMPLARS RECEIVE CHURCH DECORATIONS FROM HIS “HOLINESS” IN THE SAINT DANIEL MONASTERY. Vladimir Ulin. Translated by Seraphim Larin

4.  TOBACCO CENSER IN AN ORTHODOX ALTAR. Eugene Sokolov in “Nasha Strana”. Translated by Seraphim Larin

5.  У НАС СВЕТСКОЕ ГОСУДАРСТВО! Часть 3 (См. "Ярославлю 1000 лет". No. 151, 152) Вадим Виноградов

6.  БЕЛЫЕ. Елена Семёнова 

7.  И ЖИЗНЬ, И СМЕРТЬ ЗА СЧАСТЬЕ РОДИНЫ. Генерал С.Л. Марков. © Елена Семёнова

8. УРАЛ И ПРИКАМЬЕ В ГРАЖДАНСКОЙ ВОЙНЕ КАК ПРИМЕР САМООРГАНИЗАЦИИ.  Антон Посадский, доктор исторических наук

9.  ВИНО ЖИЗНИ. Рассказы штабс-капитана И. А. Бабкина

10.  ЖИВАЯ ПАМЯТЬ НОВОМУЧЕНИКОВ И БОРЦОВ С БОЛЬШЕВИЗМОМ. Димитрий Барма

11.  ОХОТНИКИ. Игорь Колс

12.  БЕЗЗАКОНИЕ И БЕСПОРЯДОК. Елена Семёнова.

13.  ОБА ХУЖЕ Дмитрий Барма

14.  РОССИИ ВЕРНЫЕ СЫНЫ. Г.М. Солдатов

15.  ОТВЕТ РЕДАКЦИИ  ЖУРНАЛА „БЕЛАЯ ВОЛНА” НА НАПАДКИ ПРОВОКАТОРОВ, КОТОРЬІЕ НОСИЛИ ГИТЛЕРОВСКИЕ МУНДИРЬІ – Г. НАЗИМОВ И КО. Д-р Леонид Ходкевич

16. ОТПОВЕДЬ РЕНЕГАТУЕгор Кузнецов

17.  Национальный состав коммунистического правительства.

18.  ИЗ  РОССИЙСКОЙ  ФЕДЕРАЦИИ НАМ  СООБЩИЛИ 

       1)     Родительские организации направили открытые письма руководителям государства с просьбой пресечь публичную сходку извращенцев в Петербурге

     2)    ОТКРЫТОЕ ПИСЬМО ГУБЕРНАТОРУ, ЗАКОНОДАТЕЛЬНОМУ СОБРАНИЮ,  ГЛАВАМ ГОРОДОВ И РАЙОННЫХ АДМИНИСТРАЦИЙ,  ДЕПУТАТАМ ВСЕХ УРОВНЕЙ КРАСНОЯРСКОГО КРАЯ. НАС УБИВАЮТ АЛКОГОЛЕМ!  ТРЕБУЕМ ОСТАНОВИТЬ АЛКОГОЛЬНЫЙ ГЕНОЦИД.

     3)  ОБРАЩЕНИЕ участников Всероссийской научно-практической конференции «Алкогольный и наркотический террор в России. Трезвость народа – Общее дело» и митинга, в поддержку антиалкогольных инициатив Президента РФ, проходивших в географическом центре Российской Федерации 20.05.2010 в г.Красноярске,  к Президенту РФ, Правительству РФ, Государственной Думе РФ, Федеральному Собранию РФ, а также губернатору Красноярского края, главам муниципальных образований, депутатам всех уровней Красноярского края

     4) РЕЗОЛЮЦИЯ. Всероссийской научно-практической конференции «Алкогольный и наркотический террор в России. Трезвость народа – Общее дело» и  Митинга, в поддержку антиалкогольных инициатив Президента Российской Федерации, проходивших 20.05.2010 г. в географическом центре Российской Федерации в городе Красноярске

    5)  ОТКРЫТОЕ ОБРАЩЕНИЕ делегатов I Молодежного курултая башкир РУКОВОДСТВУ СТРАНЫ, РЕСПУБЛИКИ БАШКОРТОСТАН ДЕПУТАТАМ ГОСУДАРСТВЕННОЙ ДУМЫ, ЗАКОНОДАТЕЛЬНОГО СОБРАНИЯ-КУРУЛТАЯ РБ, МУНИЦИПАЛЬНЫХ ОБРАЗОВАНИЙ И ГОРОДСКИХ ОКРУГОВ РЕСПУБЛИКИ БАШКОРТОСТАН, ГЛАВАМ ГОРОДОВ И РАЙОННЫХ АДМИНИСТРАЦИЙ И ГРАЖДАНАМ РЕСПУБЛИКИ БАШКОРТОСТАН.  НАС УБИВАЮТ АЛКОГОЛЕМ! ТРЕБУЕМ ОСТАНОВИТЬ АЛКОГОЛЬНЫЙ ГЕНОЦИД.

Глубокочтимые читатели и сотрудники !

Как мы уже сообщали

состояние здоровья главного редактора в настоящее время

принуждает нас значительно сократить частоту

выпусков вестника. Поэтому мы

убедительно просим и наших дорогих читателей и в не меньшей

мере - наших многочисленных сотрудников принять во внимание

наше экстренное положение и уважить просьбу главного

редактора временно сократить свою деятельность, включая

непосильно - обширную корреспонденцию.

Редакция вестника "Верность" сердечно благодарит всех за

присылаемые заботливые и добрые пожелания выздоровления,

                                                   а также за понимание и терпение.

                                     Редактор лечится и с Божьей помощью, надеется скоро

вернуться к исполнению своих обязанностей.

 

   хххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххх

 

ЕДИНЕНИЕ ХРИСТИАН ВНЕ БЛАГОДАТИ.

 Епископ  Иосиф Вашингтонский

    «Бог повелевый из тьмы воссиять свету, озарил наши сердца, дабы просветить нас познанием славы Божией..."»(2 Кор. 4, 6). И вот чтобы лучше уяснить мысль, которую св. Апостол Павел хочет передать нам, стоит соединить ее с его выражением в другом послании, где он говорит что мы "«... не под законом, но под Благодатию."»(Рим. 6, 14).

    Познание Бога или славы Божией невозможно без Божией Благодати, т.е. без Божией помощи, а где нет благодати,  то не может быть и истины, т.е. правды.  Но благодать может быть только в истиной Церкви, той Церкви, которая основана воплотившимся Единородным Сыном Божиим и которой дано великое обетование, что врата адовы не одолеют ея (Мф. 16, 18) и которая была, есть и будет до окончания времени.

    С этой точки зрения мы должны понимать и расценивать всё происходящее ныне в мире.

    Нас не может не ужасать та истина «знамения времени» (Мф. 16, 3), знамение воистину жуткое и зловещее, свидетелям которого мы все с вами являемся. Мы имеем в виду те «плоды»,  которые принесло т.н. «экуменическое движение» при помощи «сергианства» и унии, т.е. «объединения», которое происходят на наших глазах.

    Всякие встречи и примирения, которые происходят между православными (или бывшими православными) и инославными, которым нужно отдать дань – они не изменялись и всегда были, как и есть.

    Сами по себе встречи, как таковые нас не устрашают, а то внутренние содержание, которое вложено в нее – духовно-нездоровым, в корне отрицающее подлинное христианство, современным экуменическими веяниями, которые так ярко и сильно выражаются в делах.

    То, что недавно, несколько десятилетий назад, с амвонов православных церквей – проповедовалось как учение Православной Церкви, теперь считается дискуссией богословов и примирение с модерными: римо-католичеством, протестантизмом, иудаизмом или язычеством – считается признаком какой-то любви. Разве это отличие было вызвано какими-либо личными,  враждебными чувствами или личным недоброжелательством? Или наши расхождения с ними как догматического, так и духовно-нравственными характера – это только результат каких то отвлеченных несогласий и бессмысленных спорящих между собою ученых богословов, далеких от жизни?

    И стоит только помириться с Папой римским или с любым представителем неправославной юрисдикции или представителя язычества, что бы все эти споры были б улажены?

    Поистине можно только удивляться такой наивности т.н. «Первоиерарху Православия», которым по традиции считает себя Константинопольский Патриарх и иже с ним; если бы за этой кажущейся «наивностью» не скрывалось нечто более страшное – полное отпадение от Святого Православия!

    Всё это как-раз в духе подлинного экуменизма без маски.

    Совершенно забыты благодать и истина, упомянутые выше, которые могут существовать только в истинной Церкви получившие обетование Христово, что врата адовы не одолеют Ея! (Мф. 16, 18). И как странно слышать от «Первоиерархов св. Православной Церкви, что все отличительные особенности Святого Православия, ставящие решительную преграду между ним и римским католицизмом с иными не православием – есть не более как предмет богословских дискуссий.

    Догматы Святого Православия – это ведь не какие-то отвлеченные от жизни истины, с которыми можно не считаться. Догматы – это великие и спасительные истины веры, открытые нам Самим воплотившимся Сыном Божиим!

    Как же мы можем считать их несуществующими для великого дела единения всех христиан, которое может быть только во благодати и истине?

    Как можно думать, что всё дело лишь в «братских» объятиях и поцелуях? И не будут ли такие поцелуи «Иудиными» если за ними скрывается предательство благодати и истины?

    Все больше и больше говорят и пишут сейчас о единой для всех людей общей всемирной религии, как и о едином мировом государстве.

    Да! Это – воистину «знамение времени» (Мф. 6, 3), но знамение страшное! Служители грядущего Антихриста стремятся сейчас ПОДМЕНИТЬ в сознании людей истинное христианство и упразднить истинную Церковь.

    Но, «С нами Бог» (Мф. 1, 23)! И «страха их не убоимся, ниже смутимся» (‘ And of your fear we shall be neither afraid nor in dread’ Horlogion pg. 215 verse 6 or 7).  Мы знаем что «врата ада» (Мф. 16, 18) не одолеют Истинной Церкви, лишь бы только нам до конца принадлежать к этой Истинной Церкви, помня,  что только в ней есть истинная Благодать, которая помогала Святым Мученикам и которая руководила Вселенскими Соборами. Поможет Она и нам от «Иудиных» поцелуев и мнимого православия.

         Аминь.

 

МП НЕ ДОСТИГЛА  УСПЕХА. ЗАРУБЕЖНАЯ РУСЬ  НЕ БЫЛА ПОЛНОСТЬЮ ЗАХВАЧЕНА. ПО ВСЕМУ ЗАРУБЕЖЬЮ В ЕВРОПЕ, СЕВЕРНОЙ И ЮЖНОЙ АМЕРИКЕ, АВСТРАЛИИ ОСТАЛОСЬ МНОГО  ПРИХОДОВ, МОНАСТЫРЕЙ И ОРГАНИЗАЦИЙ НЕ ПОДЧИНИВШИХСЯ ПАТРИАРХИИ. В ЗАРУБЕЖЬЕ  ПОВТОРЯЕТСЯ ПРОЦЕСС КОНСОЛИДАЦИИ СИЛ ЗАРУБЕЖНОЙ РУСИ С ВОЗМЕЩЕНИЕМ ПОНЕСЕННЫХ ПОТЕРЬ. МП ДОБИЛАСЬ ТОЛЬКО УСИЛЕНИЯ К СЕБЕ НЕДОВЕРИЯ, ОБИД И ВРАЖДЫ.

 

HIEROMARTYR MAXIMUS, BISHOP OF SERPUKHOV and those with him

Dr. Vladimir Moss

     Bishop Maximus, in the world Michael Alexandrovich Zhizhilenko, was born on March 2, 1885 in Kalish, Poland into a noble family. His father was a circuit judge. His elder brother, the professor of criminal law A.A. Zhizhilenko, spoke in defence of Metropolitan Benjamin during his trial in 1922. In 1908 he finished his studies at the St. Petersburg gymnasium and entered the medical faculty of Moscow University. While still a student, in 1911, he married a fellow-student, who died during pregnancy eighteen months later. Bowing to the will of God, both spouses did not want in any circumstances to terminate the pregnancy artificially, although they knew that it threatened almost certain death. Later Vladyka Maximus called his wife a righteous woman.

     On graduating from university in 1912 (1911), he worked as a psychiatrist in Sokolniki, but then as a doctor in the ministry of communications in Blagoveshchensk and Moscow. He was a fine musician and composed music. He had a particular veneration for St. Panteleimon the healer. From 1914 to January, 1918 he was a doctor with the Kuban dismounted Cossack regiment in Galicia, on the Austrian front, where he almost died of typhus, being infected by Austrian prisoners of war.

     In January, 1918 he became professor psychiatry in a provincial university, then assistant to the chief doctor in the Batrujsky hospital in Moscow, and then, having been mobilized into the Red Army, in May, 1919 he became chief doctor of a field hospital in Kozlov, Tambov province. In August, 1919, he was captured by the Cossacks led by the famous General Mamontov. In 1920 (1921) he became chief doctor in a military hospital in Nizhni-Novgorod, and in 1921, after demobilization, he worked in People’s Commissariat of Communications. (According to one source, he was arrested at the beginning of the 1920s and exiled to the north for three years.)

     Michael Alexandrovich wrote about this period of his life in his interrogation: “After the death of my wife in 1910 I was constantly drawn to depart from worldly life into monasticism, but the former condition of monastic life did not suit me. I was drawn to Athos, to Greece, but I did not succeed in getting there. After my experiences at the front in the war, I strove to get into a regiment where I could end my life, but I also did not manage that. My desire to withdraw into another, spiritual world grew constantly stronger.”

     On January 1, 1922 he became chief doctor of the Taganka prison in Moscow, where he won the respect of all, and was nicknamed the prison's angel guardian. He was a great master of the heart, a comforter and a father. Even the most hardened criminals confessed before him as before a priest, and found not only consolation but a return to an honourable life. He slept on bare boards, ate only prison food, and gave all his pay to the prisoners. In Moscow he was known as "the elder of Taganka".

     Since he was always a deeply religious person, Michael Alexandrovich became a close friend of Patriarch Tikhon's while he was still a layman, and was entrusted with many of the Patriarch's most intimate thoughts. Once, not long before his death, the Patriarch confided in his friend that in view of the increasing demands of the Soviet government, it seemed that the only way out for the Church in order to preserve her faithfulness to Christ was to go into the catacombs. Therefore the Patriarch blessed Michael Alexandrovich to become a secret monk and then, if in the near future the highest church authority betrayed Christ and conceded to Soviet power the spiritual freedom of the Church, he was to become a bishop.

     He was also highly esteemed by the Patriarch's successor, Metropolitan Peter of Krutitsa, who knew him well. He was a spiritual son of Fr. Valentine Sventitsky.

     Michael Alexandrovich saw in Metropolitan Sergius' declaration of 1927 the betrayal of the Church of which the Patriarch spoke, and separated from him on December 17/30, 1927. On that day, the clergy and laity of Serpukhov wrote the following appeal to Metropolitan Sergius which may have been composed under the influence of Michael Alexandrovich:

     "Since we find it no longer possible for us to remain on the slippery, ambiguous path on which you have placed the Orthodox Church by your declaration and decrees, following the voice of our conscience and our duty before God and the believers, we the under-signed break canonical communion in prayer with you and the so-called Patriarchal Synod and refuse to recognize you as the Deputy of the Patriarchal Locum Tenens for the following reasons:

     "1. Your declarations of July 16 and October 20, and everything that is known about your government of the Church clearly speaks of the fact that you have placed the Church into a position of dependence on the civil power and deprived her of her inner freedom and independence, thereby breaking the church canons and going contrary to the decrees of the civil power.

     "2. Thus you are nothing other than the continuer of the so-called renovationist movement, only in a more refined and very dangerous form, for in declaring that Orthodoxy is unshakeable and that you have preserved canonicity, you have clouded the minds of the believers, consciously hiding from them that abyss to which you are inexorably dragging the Church by all your decrees.

     "3. The result of your politics is obvious to all of us. The believers of the city of Serpukhov are disturbed by your decrees and very anxious and perplexed with regard to the destiny of the Holy Orthodox Church. We, their pastors, have been placed by you in an ambiguous position which not only cannot introduce peace into their hearts and minds, but arouses suspicions in them that you have betrayed Orthodoxy and gone over to the camp of the renovationists.

     "All this forces us boldly to raise our voices and stop what has now become a criminal silence with regard to your mistakes and incorrect actions and, with the blessing of Bishop Demetrius of Gdov, we wall ourselves off from you and the people around you. In leaving you, we are not leaving the lawful Patriarchal Locum Tenens, Metropolitan Peter, and we submit ourselves to the judgement of a future council."

     “In 1927,” he said at his interrogation, “while working as a doctor in the Taganka prison, I fell seriously ill, and I was almost sentenced to death by the doctors. In March, 1928 I decided to receive Holy Unction and gave a vow that if I recovered I would accept the priesthood. After Holy Unction I quickly got better, and, having recovered from my illness, I decided to become a priest. My spiritual father was Fr. Valentine Sventitsky, who was serving the church of the Big Cross on Ilyinka. I knew him to be a good preacher and went to the church where he was serving. I went to Demetrius of Gdov in Leningrad on May 19, 1928. With me there went the deacon of the church of the Big Cross, Nicodemus Merkulov, who was ordained to the priesthood. I went to Demetrius of Gdov to become a priest because I considered him to be a truly Orthodox bishop. I gained this conviction that Demetrius of Gdov was a truly Orthodox bishop from my conversations with my spiritual father, the priest Valentine Sventitsky, who was in communion with Demetrius of Gdov and who convinced me that by his actions Metropolitan Sergius was, as the leader of the Orthodox Church, beginning to make advances, as it were, to the authorities. He was trying to adapt the Church to earthly life, and not the heavenly. During my ordination [to the diaconate] in Leningrad in May, 1928 [May 20], in the church of the Resurrection-on-the-blood, when they were congratulating me, Michael Alexandrovich Novoselov came up to me to congratulate me. I met him for the first time then. The next day I was ordained to the priesthood, and after that I went to Moscow, and I was in Moscow until September, 1928, continuing to work as a doctor while bearing the rank of priest in my soul. But the most important thing I wanted was not the rank of a priest, but to be a simple monk, and nothing more. So in September, 1928 I again went to Demetrius of Gdov in Leningrad, alone, and began to ask him to tonsure me as a monk. At first he hesitated on canonical grounds, but then he tonsured me and after this I went to Moscow.”

    It was in 1928, according to one (dubious) source, that Fr. Maximus signed the decisions of the so-called “Nomadic Council” of the Catacomb Church.

     The question of consecrating Maximus to the episcopate arose soon after it became clear to the leaders of the Josephites that the Church would soon not be able to exist openly. In March-April, 1928, there was no more news about Bishop Arsenius (Zhadanovsky) of Serpukhov, who was frequently in exile. The people thought that he was dead or had been shot. So at the petition of a delegation from Serpukhov led by Protopriest Alexander Kremyshensky, Maximus was secretly consecrated Bishop of Serpukhov on October 12 in the church of St. Panteleimon of the Alexander-Oshevensky podvorye on Piskarevka, by Archbishop Demetrius of Gdov and Bishop Sergius of Narva. This was the first consecration of a catacomb bishop. It elicited the protest of Bishop Arsenius, who was in exile at the time. However, after the arrest of Vladyka Maximus, the two hierarchs asked each other forgiveness and were reconciled.

     It was rumoured that Vladyka Maximus was the author of the "Prayer concerning the Holy Church", otherwise known as the "Prayer about the Bolsheviks" which was inserted into the Divine Liturgy by the Catacomb hierarchs of Petrograd.

     From the evidence given by Vladyka Maximus at his interrogation: “At the beginning of October, 1928 I received a letter in the post from Demetrius of Gdov, in which he asked me to come to him to be consecrated to the episcopate. The next day I went to him in Leningrad. When I came into his presence, he said that ‘I was intending to make you a bishop, but in view of certain doubts this question is to be put aside for the time being’, and asked me to come the next day, when the question would be finally decided. I told him that I felt myself to be inexperienced and unworthy of this calling, but he told me that he was convinced I could be in this rank. On October 12 my consecration to the episcopate took place. He told me that I should tell nobody in Moscow that I had been consecrated to the episcopate. After this I was again in Moscow, and on January 8, 1929 a delegation from Serpukhov came to me. It consisted of Protopriest Alexander Vladychinsky and the warden, or warden’s assistant, I think Kostin… and Deacon Irinarchus, who told me that ‘we turned to Demetrius of Gdov asking for a bishop to administer the diocese, and he directed us to you.’ I decided to go, since I concluded that this was being done in the interests of the Orthodox Church. While bishop in Serpukhov, in February, 1929, I went to Demetrius of Gdov and reported that I had entered into the fulfilment of my duties. Besides this, I had a conversation with him on exclusively ecclesiastical matters and details of hierarchical services.”

     From January, 1929, in addition to leading the Serpukhov Josephites, Vladyka Maximus led the movement in part of the Yaroslavl diocese and, after the arrest of Bishop Alexis (Buj), some of the Voronezh Josephites.

     Vladyka Maximus was arrested on May 24, 1929 together with many of his flock in Serpukhov. During the course of the investigation, he behaved very cautiously, and the investigatory organs were not able to incriminate him in anything except the fact of his secret monasticism while working as a doctor in the Taganka prison. During interrogations, Vladyka Maximus constantly repeated one and the same thing:

     "I accepted secret monasticism because I did not want to advertise my personal religious convictions before the Soviet authorities."

     In reply to the question what diocese he ruled, Vladyka Maximus answered that he had no administrative responsibilities and that he lived like "a retired bishop". He categorically refused to speak about his religious convictions and spiritual life and activity, giving as reason the fact that this constituted "too intimate territory, into which he could not initiate anybody".

     On July 5, 1929, the OGPU sentenced Bishop Maximus to five years in the camps “for counter-revolutionary propaganda”. He arrived on Solovki at the end of October, 1929. There he worked as a doctor, being in charge of the typhus barracks. I.M. Andreyev writes:

     "We doctor-prisoners went up to our new comrade in chains and introduced ourselves. Our newly arrived colleague was tall, very strongly built, with a thick beard and grey whiskers and brows which hung severely over kind, light blue eyes.

     "Every new arrival was very carefully examined by the doctor-bishop, and the first notes in the history of the disease were always huge. Besides a basic diagnosis of the main illness, Dr. Zhizhilenko always wrote a diagnosis of all the accompanying illnesses and gave a detailed summary of the state of all the organs. His diagnoses were always exact and correct... During later visits it seemed as if he paid little attention to him (the sick man) and stayed at his bedside no longer than a minute, feeling his pulse and looking fixedly into his eyes...

     "... The sick always died in his arms. It seemed that he always knew exactly the moment of death. Even at night he would suddenly go to the dying man in his department a few minutes before death. He closed the eyes of every dead man, folded his hands on his breast in the shape of the cross and stood in silence for a few minutes without moving. Evidently he was praying. In less than a year all we his colleagues understood that he was not only a remarkable doctor, but also a great man of prayer...

     "... After exchanging names and general questions, all three of us brothers told the new arrival that we knew (through friends in the office of the medical unit) his past and the reasons for his arrest and imprisonment on Solovki. Then we went up for his blessing. The face of the doctor-bishop became concentrated, he knit his grey brows still more tightly, and slowly and triumphantly he blessed us. His blue eyes became still kinder and more welcoming, and they were lit up with a joyful light.

     "... The arrival of Vladyka Maximus on Solovki produced great changes in the mood of the imprisoned clergy. At that time in the fourth department of the Solovki camps (that is, on Solovki itself) the same schism could be observed among the imprisoned bishops and priests as had taken place 'in freedom' after the well-known declaration of Metropolitan Sergius. One part of the episcopate and the white clergy broke all communion with Metropolitan Sergius, remaining faithful to the invincible position of Metropolitans Peter, Cyril, Agathangelus and Joseph, Archbishop Seraphim (of Uglich) and many others who had witnessed to their faithfulness to Christ and the Church by their confession and martyrdom. The other part had become 'sergianists' by accepting the so-called 'new church politics' of Metropolitan Sergius, which founded the Soviet church and introduced a neo-renovationist schism. Most of the prisoners who arrived on Solovki before the declaration of Metropolitan Sergius were 'sergianists'. But on the other hand, most of those who arrived after the publication of the declaration were so-called 'Josephites' (from the name of Joseph, around whom the unshaken and faithful children of the Church mainly grouped themselves). With the arrival of the new prisoners the numbers of the latter became greater and greater.

     "By the time of the arrival of Vladyka Maximus, the following 'Josephite' bishops were on Solovki: Bishop Victor of Glazov (the first to come out with a critical letter against the declaration of Metropolitan Sergius), Bishop Hilarion, the vicar of Smolensk and Bishop Nectarius Trezvinsky. The 'sergianists' included Archbishop Anthony of Marioupol and Bishop Joasaph (prince Zhevakhov). Less outspoken, but still a 'sergianist', was Archbishop Hilarion Troitsky, who condemned the declaration, but had not broken communion with Metropolitan Sergius as 'the canonically correct First-Hierarch of the Russian Church'.

     "Vladyka Maximus' arrival on Solovki gave an exceptional impetus to the influence of the 'Josephites' (which was dominant even before then).

     "When, after the most cruel bans laid by Metropolitan Sergius on the 'disobedient', these latter began to be arrested and shot, then the true Russian Orthodox Church which was faithful to Christ began to depart into the catacombs. Metropolitan Sergius and all the 'sergianists' categorically denied the existence of the Catacomb Church. The Solovki 'sergianists', of course, also did not believe in her existence. And suddenly - a living witness: the first catacomb bishop, Maximus of Serpukhov, arrived on Solovki.

     "Archbishop Hilarion Troitsky was soon removed from Solovki, and with him there also disappeared the 'sergianist attitudes' from many. Only Archbishop Anthony and, especially, Bishop Joasaph (Zhevakhov) remained stubborn 'sergianists'. They did not want even to see or talk with Bishop Maximus. However, Bishops Victor, Hilarion (of Smolensk) and Nectarius quite quickly found the opportunity not only to meet, but also to serve with Vladyka Maximus in secret catacomb Divine services in the depths of the Solovki woods. The 'sergianists' behaved too cautiously and never arranged any secret services. But then the camp administration were more condescending to them than to the bishops, priests and laymen about whom it was known that they 'did not recognize' either Metropolitan Sergius or the Soviet church.

     "All those arrested for matters relating to the Church (and such constituted up to 20% of those on Solovki according to official statistics) were unfailingly asked during interrogation what their attitude was to 'our' Metropolitan Sergius, who headed the Soviet church. The chekists would demonstrate with evil joy and sarcasm the 'strict canonicity' of Metropolitan Sergius and his declaration, which 'did not violate either the canons or the dogmas'.

     "In denying the Catacomb Church, the Solovki 'sergianists' also denied the rumours that reproachful epistles had been written to Metropolitan Sergius and many delegations had gone to protest to him from the dioceses. Once Archbishop Anthony of Marioupol, who was lying ill in the prison hospital, learned that I had participated in one of these delegations as a layman. So he wanted to hear my account of the journey to Metropolitan Sergius together with the representatives of the episcopate and the white clergy. Vladykas Victor (of Glazov) and Maximus (of Serpukhov) blessed me to go to the hospital where Archbishop Anthony lay and tell him about the journey. If, after my account, he declared his solidarity with the protestors against the 'new church policy', I was allowed to take his blessing. But if he remained a stubborn sergianist, I was not to take his blessing. My conversation with Archbishop Anthony lasted more than two hours. I told him in detail about the historic delegation of the Petrograd delegation in 1927, after which the church schism took place. At the end of my account Archbishop Anthony asked me to tell him about the personality and activities of Vladyka Maximus. I replied in a very restrained and short manner, and he noticed that I did not completely trust him. He asked me about this. I openly replied that we catacombers feared not only the agents of the GPU, but also the sergianists, who had often handed us over to the GPU. Archbishop Anthony was very upset and for a long time walked up and down the doctor's surgery to which I, as a consultant doctor had summoned him, as if for a check-up. Then he suddenly and decisively said:

     "'But still I will remain with Metropolitan Sergius.'

     "I rose, bowed and was about to go. He raised his hand to bless me, but I, remembering the instructions of Vladykas Victor and Maximus, declined to receive his blessing and left.

     "When I told Vladyka Maximus about what had happened, he again insisted that I should never receive the blessings of stubborn sergianists.

     "'The Soviet and the Catacomb Churches are incompatible,' Vladyka Maximus said significantly, firmly and with conviction.

     "And after a pause he added quietly: 'The secret, desert Catacomb Church has anathematized the sergianists and those with them.'

     "In spite of the exceptional severity of the Solovki camp regime, which exposed them to the risk of being shot, Vladykas Victor, Hilarion, Nectarius and Maximus not only often served together in secret catacomb services in the woods of the island, but also carried out secret consecrations of new bishops. Only on the eve of my departure from Solovki did I learn from a close friend, a celibate priest, that he was no longer a priest, but a secret bishop.

     "We had several secret catacomb 'churches' on Solovki, but the most 'beloved' were two: the 'diocesan cathedral' of the Holy Trinity and the church of St. Nicholas the Wonderworker... Services were more often performed in the church of St. Nicholas. In the 'Trinity diocesan cathedral' services were performed only in summer, on big feasts and, with especial solemnity, on the day of Pentecost. But sometimes, depending on circumstances, strictly secret services were also performed in other places. Thus, for example, on Great Thursday the service with the reading of the 12 Gospels was performed in our doctors' room in the tenth company. Vladyka Victor and Fr. Nicholas came to us supposedly for disinfection. They served with the door bolted. On Great Friday the order went out in all the companies that for three days prisoners were allowed to leave their companies after eight in the evening only in exceptional circumstances, with special written permission from the camp commandant.

     "At seven o'clock on Friday evening, when we doctors had just returned to our rooms after a twelve-hour working day, Fr. Nicholas came to us and announced that a plashchanitsa the size of a man's palm had been painted by the artist R., and that the service - the rite of burial - would begin in an hour.

     "'Where?' asked Vladyka Maximus.

     "'In the big box used for drying fish which is near the wood not far from such-and-such a company. The sign is three knocks, followed by two. Better come one by one.'...

     "Half an hour later Vladyka Maximus and I left our company and headed for the appointed address. Twice the sentries asked us for our passes. We, as doctors, had them. But what about the others: Vladyka Victor, Vladyka Hilarion, Vladyka Nectarius and Fr. Nicholas... Vladyka Victor worked as an accountant in the rope factory, Vladyka Nectarius was a fisherman, while the others wove nets...

     "Here was the edge of the wood. Here was the box, over two metres in length. There were no windows. The door was scarcely visible. It was a radiant twilight. The sky was covered with thick clouds. We knocked three times and then twice. Fr. Nicholas opened. Vladykas Victor and Hilarion were already there... A few minutes later Vladyka Nectarius also came. The inside of the box was converted into a church. The floor and the walls were made of spruce branches. A few candles were burning. There were some small paper icons. The small burial shroud the size of a palm was drowning in green branches. There were about ten worshippers. Four or five came later, including two monks. The service began. In a whisper. It seemed that we had no bodies, only ears. Nothing stopped or hindered us from praying. I don't remember how we returned 'home', that is, to our companies. The Lord protected us.

     "The Mattins of Pascha was to be served in our doctors' room. By twelve midnight all those who were intending to come had arrived - without written permission, on one of another urgent excuse connected with the medical section. There were about fifteen people. After the Mattins and Liturgy we sat down to break our fast. On the table were cakes, pascha, coloured eggs, snacks and wine (liquid yeast with cranberry extract and sugar). At about three in the morning everyone dispersed. The camp commandants made his control inspections of our company before and after the service, at eleven in the evening and four in the morning... Finding us, four doctors with Vladyka Maximus at our head, still awake, the commandant said:

     "'What, aren't you sleeping, doctors?' And he immediately added: ‘What a night! One doesn't want to sleep.'

     "And he left.

     "'Lord Jesus Christ, we thank Thee for the miracle of Thy mercy and strength,' said Vladyka Maximus with emphasis, expressing the feelings of all of us.

     "The white Solovki night was on its way out. The tender, rosy Solovki paschal morning with its playfully joyful sun met the monastery-concentration camp, turning it into an invisible city of Kitezh and filling our free souls with quiet, unearthly joy. Many years have passed since that time, but the fragrance of this tender paschal morning is unforgettably alive, as if it were only yesterday. And the heart believes that it was holy between us then...

     "On July 5/18, 1930, the feast of St. Sergius of Radonezh, our friends from the office of the medical section informed me that I would be arrested that night and sent with a special convoy to Leningrad 'in connection with a new affair'. Being warned, I got ready, said goodbye to my friends, and without lying down to sleep, began to wait for my arrest. At two o'clock in the morning I heard a noise and steps below (our room was on the second floor). I bowed to the ground before Vladyka Maximus (who had also not slept) and asked him to bless me and pray that the Lord would send me strength to bear the coming sorrows and sufferings, and perhaps - tortures and death. Vladyka got up from his bed, stood to his full, knight-like height, and slowly blessed me, kissed me three times and said with emphasis:

     "'You will have many sorrows and heavy trials, but your life will be preserved and in the end you will get out into freedom... As for me, in a few months they will also arrest me and… shoot me. Pray also for me, both while I am alive and, especially, after my death.'"

     This prophecy was fulfilled exactly, both in regard to I.M. Andreyev and to Bishop Maximus himself.

     With regard to the future, "Vladyka Maximus... remained a pessimist, or, as he defined himself in the words of K. Leontiev, 'an optimistic pessimist'. The tragic end of world history is drawing near, and for that reason, according to the word of the Lord, it is necessary to 'raise our heads' in expectation of the certain triumph of Christian truth..." In this respect he had had a certain disagreement even with Patriarch Tikhon, who was more optimistically inclined.

     Meanwhile, on August 19, there began the investigation of the affair of "the church-monarchist organization 'True Orthodoxy' in Moscow region". The OGPU claimed that this organization occupied itself with "anti-Soviet activity under the flag of the defence of true Orthodoxy from the 'Godless' authorities". Between August and January more than one hundred people were arrested. When the OGPU in Moscow region heard about the arrests of the clergy in Tver, they immediately understood that it was possible to link these two cases and initiate a big trial. They demanded that their Tver colleagues give them the material on the investigation and, besides, they insisted that they "obtain the confession of those who have been arrested that they had links with Kolomna, Serpukhov, Orekhovo-Zuyevo and Moscow". Having arrested more than 60 clergy and believers from Moscow and the region around Moscow, the OGPU workers prepared standard forms, on which they had to fill in only their surnames, the date and their signatures. The OGPU workers did not put great effort into collecting proofs, since they well knew that the story of a "counter-revolutionary" plot was quite enough to please the authorities, and would therefore bring them no little profit.

     One of those arrested in this swoop was Bishop Maximus. On October 28 his sentence had been increased by five years and he had been sent to the camps on the White Sea – Baltic canal. There he was arrested on November 27 and taken to Moscow. On January 27, 1931 he was cast into Butyrki prison. He was accused of being “the leader of the Serpukhov branch of the counter-revolutionary monarchist church organization, the True Orthodox Church”. On February 4 1931, in the group case entitled, “The Case of the True Orthodox Church: Moscow, Tver and Serpukhov branches, 1931”, indictments were delivered against sixty-three people (seventeen priests, twenty-three monastics and twenty-three laymen). 

      Bishop Maximus was sentenced to death on February 18, and he was shot on June 4 (according to another version, July 6). He was buried in the Vagankovskoye cemetery in Moscow.

 

 

 

ON CURRENT AFFAIRS -  TEMPLARS RECEIVE CHURCH DECORATIONS FROM HIS “HOLINESS” IN THE SAINT DANIEL MONASTERY

Vladimir Ulin

Translated by Seraphim Larin

    Over the last period, Orthodox faithful are once again obliged to frequently read and listen about certain Templars, who are offering us their “brotherly help in resurrecting morals”.

    Who are these Templars?

    On Internet, the predominant articles are about Hugues de Payens - who founded a secret order of Templars on the ruins of the Solomon Temple– and about their “sacred objects”: about the mystical Grail; about the sufferer Jacques de Molay and the insidious Philip the Fair, who cruelly burned innocent Knights Templars on the Inquisition bonfires. This is the Masonic rubbish that every Morris Drew and Danny Brown in conjunction with Hollywood, are congesting not only the minds of the common people and the internet, but also the encyclopedia.

    However, this is what was written about the Templars by L.A.Tihomirov, who is more trustworthy:

    “In the Christian world, a clandestine society that was conducting anti-Christian teachings while at the same time preserving the outward appearance of being Christian for the “uninitiated”, was first revealed in the Order of Templars… Researchers are divided in their opinion as to when the Order began. Initially, their noble aim was to defend Christianity, but because it became wealthy through usury, it started to become an institute, distorted in every respect. Secret teachings and dogmas emerged. The Church teachings (which the heretical part of the Order already ignored) were promoted publicly and ceremoniously, while the Templars’ teachings – covertly (only to the initiated)… The Templars’ fundamental teaching was dualism.. (the gist of it is: besides God the Creator, there is a lower god who is distanced away from Earth – the devil, “from whom come all earthly blessings”.. and that’s why more preferable to worship; for the purpose of seducing the neophytes).. there was also a story concocted, as though “the rejection of Christ is done in memory of Apostle Peter, who denied Christ three times”.. “More important than anything else is the need – using whatever means possible – to push the person into actual blasphemy, sacrilege and self-defilement, in the belief that the person’s soul will slowly reconcile itself with the accomplished fact. Consequently, feeling that there is no turning back, it will unswervingly move away from Christ and begin to seek help only from Baphomet (one of the images of the devil)” (M., 1997, p.400-418).

    Here is another extract from the works of the Church historian  Protopriest Lev Lebedeff:

    “The Order of Knights Templars became especially powerful in the 12 century, having come into being for Palestine during the Crusaders’ campaigns. The Templars wished to re-establish the ancient Judean Temple of Solomon, and on this basis they came together with the Judean Rabbinate, who even during Christ’s days on earth had secret aspirations to worship the devil as “god”, which were hidden under the guise of primordial faith of the Jews. The Templars received the teachings of the Cabbala and devil worship from them, but preserved their appearance as a Christian Order. In the 14th century, they were unmasked and disbanded.

    However, a large part of the Templars – especially from the wealthy and famous families – remained intact  and continued their ties with the Jewry. Many of them relocated to England, where they contributed significantly into transforming the then totally nondescript country – on “the outskirts” of Europe – into a very powerful and leading state! In the 16 century, the “mode” of Gothic churches and castles had passed, and the building brotherhood of masons disintegrated, while the spiritual aspect remained. They accepted the spiritual Templars into their group. Their mission now was to erect a spiritual “Solomon’s temple” among mankind, more precisely – new Babylonian tower. This Masonic organisation was formalised at the end of the 18th century, retaining its camouflage as the brotherhood of builders (symbolic aprons, hammers, compasses, triangles, hierarchy of apprentices, sub-masters, masters and grand masters). The multi-level system of initiation, allowed them to hide from their own members in the early stages, their original aims and devil’s religion under the guise of innocent humanitarian societies that strove to: end religious animosities, bring enlightenment, unification of mankind, toward liberty, equality and fraternity. The last aspirations were needed by their clandestine leaders – Jews, because at that time, they did not enjoy liberty and fraternity in Europe. Thus, the secret leadership of the Jews, as well as the upper echelon of masonry that was controlled by them, are in reality two sides of the one coin” (Protopriest Lev Lebedev.“Mighty Russia. Course of life”).

    The following discourse in this article will deal with the activities of the Templars in the territory of the Third Rome (Russia). We will be familiarizing ourselves with the fruits of their declared “spiritually perfecting” labours of the Russian Orthodox people. We will commence with their well-known project.

    In 1994, at the Holy-Dormition Kievo-Pechersk monastery in the Kiteav wilderness, some strange guests settled in. Their entry under the holy domes was not for gratis, and was granted by a Kiev bee-keeping enterprise, which had taken control of the area. The knights in white cloaks with red crosses had promised to undertake a western-style restoration of all the buildings, which were brought to ruin under the soviet rule. As is well known the Templars – since long ago – have practiced usury, and consequently had plenty of money for the renovations, as well as bribes for the Ukranian officials. A black-white weathervane, bearing the Templars cross was positioned on top of the monastery roof. The “Grand prior” Jablonski, began to accept the local hierarchs into the organization as “grand officers”, “officers” and “sergeants”, who only a short time ago were shining their pants on their backsides at communist party meetings.

    The “Russian House” journal wrote: “Having found out about these Templars, the Orthodox faithful of Kiev one December day (2001), arrived in a religious procession at the Kitaev monastery and evicted the uninvited guests from monastery’s territory…

    How this came about was related by the vicar of the Kitaev hermitage, Father Prohor: “After the “Russian House” released the information about the Templars, the whole of Kiev’s Orthodox community and the Ukraine found out about the Templars. All the vicars of Kiev’s monasteries, all the priests and monks joined the religious procession – on the whole, everything was very pleasing, grand, and powerful. You could see straight away what Orthodoxy was all about. And you know what, it was comforting to see that people were not afraid, but were ready to sacrifice their lives in defence of Orthodoxy”.

    On that day, notwithstanding the December snow falling, Kitaev was resounding to the singing of Easter hymns – like a symbol of Christ’s victory over the devil. The Templars’ weathervane that was mounted on the roof for a number of months – to the singing of “Christ has Risen”, was at last jettisoned. When the Orthodox faithful entered into the Templars’ building, they were dumbfounded at what they saw. On the second floor, the monks unearthed a mass of occult symbols (in part – according to the words of the vicar, upturned crosses and floor mats bearing the symbol of the cross to be used in ritualistic trampling – writer.) on the table and on bookshelves – a range of selected books on black magic and Satanism, as well as a detailed  layout of Frank-masons with an list of higher levels of initiation… A question arises, why do the “knights” of Christ that call themselves “Templars”, require all this paraphernalia?

    As it was later ascertained, Jablonski’s “Templars” in the Ukraine were not only involved in commercial activities … On the side of one sword left behind by the Templars was a very interesting engraving, signifying it as a gift: “Deputy Minister of Defence of Ukraine – commanding the 43rd Rocket Army, Colonel General Vladimir Mihtuke… from the commander of the 24th Rocket Army”. What was this important gift-inscribed sword doing in Yablonski’s staff room? And what is this organization of “Templars”?..

    What we confronted then, started to become clear only now… Whenever Prior Jablonski developed a problem with the Orthodox Church, the Metropolitan Vladimir of Kiev would receive a fax in defence of the Templars from someplace or another, but from Washington… Judging by the material unearthed in the Kitaev Hermitage, the Ukranian Templars truly have very far reaching ties… Not only in Russia, but overseas…”

    A few years passed. The banished Kiev Order resettled in Moscow, having recommended themselves with a hefty donation to the needs of the Moscow Patriarchate. The Kiev lesson was not left unheeded by the Templars: the Masonic net has to lure not only secular powers that be, but also to make their innate enemies – the Orthodox authorities – their allies. And not the rank and file at that – they started with the Patriarch’s residence.

    The first disturbing signal appeared in Aug. 2007, when Moldavian Protopriest Anatole Chibrik visited the Patriarch’s residence – Holy Danilov Moscow Monastery, and wrote an open letter to patriarch Alexis 11about the dishonesty and blasphemy that he witnessed in the monastery dining room; about the symbol of the Golgotha Cross – so holy to a Christian – depicted mockingly on foot towels, on shoe horns, on floor mats and on furniture upholstery. This whole production carried the mark “made in France”, and was presented by some certain “sponsors”. The Moldavian priest never did receive a response to his petition. (This Father Anatole Chibrik is the same zealous pastor who in December 2009, inspired his parishioners in Kishinev to dismantle the Jewish Hannuka and erect an Orthodox Cross in its place.)

    Who were these “sponsors” and what are the reasons for the Patriarchate leadership to take such strange and reckless approach to the sponsors’ “philanthropic production”? Unfortunately, the “spiritual enhancement” of the Orthodox people didn’t end with those floor mats and shoe horns at the Saint Daniel Monastery. From the 17th to the 19th of December 2009, a strange religious rite took place at this monastery. Individuals in white robes with “crossed out crosses” (expression by Archbishop Nikon/ Rozhdestvensky), and wearing white Masonic gloves, a white chord around their waists and displaying the Order’s chains and symbols, carried on as though at home in holding a reception for the new adherents, as well as awarding pompous titles and Church diplomas. This was all done with the active participation of authorized “spiritual personages” from not only  OVCTS, but from the Synodal Department of Co-operation with FCB, MVD and Armed Forces…

    The head of the Russian Templars – “Commander, Knight, Grand Officer Sovereign of the Military Order of Jerusalem Temple”, the Moscow lawyer Igor Troonov – candidly outlined this sacred operation through photos on the official site of the Order (See end of article). This site also carries the portrait of their beloved heretic Jacques de Molay, with references to the blasphemous “Da Vinci Code” (about Mary Magdalene’s offspring), and plastic faces of overseas  academics – “Grand Masters and Commanders”. Apparently in order to prevent past accusations of sodomy, the Order had decided to ordain women, as shown by photos of black-haired shaggy witches, in the style of June Davitashvili. Incidentally, as practiced in the past during ordination, is it appropriate “to kiss all nine apertures of the human body” of the senior brothers of the Order? Ah, it’s difficult for the Russian nouveau riche to withstand the allure of ostentatious titles – there will be many businessmen and officials rushing to join the queue for the “closed elite club”… Colonel A.L.Sitkovsky (Deputy Director of the Scientific Operations of the MVD RF), has already portrayed himself with the Templars in the displayed photo.

    It’s not our business to determine as to whether these current heretics are the legal heirs to those past heretics-Templars, or that they are sly pretenders with false seals and theatrical props. The only important thing is that these activists, under the guise of Orthodox rhetoric – are certain enemies of Orthodoxy, inasmuch as they are acknowledging their succession from the ancient Templars, and openly calling themselves “an ecumenical organization” on their official site: “International, Christian, ecumenical, knightly, independent and apolitical organization… inaugurated into the structure of one of the most ancient Order of Knights in the world – “Ordo Supremus Mlitaris Hierosolymitani: O.S.M.T.H.) established after the First Crusade in Jerusalem in 1881, Initially being known as ‘The order of Poor Knights of Christ and the Temple of Solomon’”.

    The site further enumerates the many noble aims that this organization (operating in 42 countries of the world) had set itself in Russia: “charitable acts… restoration of Christian sacred places… legal assistance to the Russian Orthodox Church… spiritual perfection of its members… participation in the upbringing of the growing generation… realization of mutual Church programmes with special tasks and law enforcement agencies”. But why are Orthodox Christians participating in such “noble aims” together with ecumenists who are accused of Satanism, from which contemporary Masonry has its lineage? And why do current Templars want to participate in the “spiritual improvement” of people in Russia and not save the de-Christianisation of their West?

    The Order would be incapable of “spiritual improvement” of the Orthodox people without a special moral advocacy. Apparently the Bible’s Ten Commandments and New Testament’s nine Beatitudes are too difficult for this brotherhood, and that is why they have created their personal 12 ecumenical commandments:

12 COMMANDMENTS of THE CONTEMPORARY TEMPLAR

      * Always remember the examples set by the old Templars and the principles of our Statutes.

      * Always fight for Human Rights and defend the weakest and the oppressed.

      * Fight also for the preservation of universal values.

      * Begin by improving you yourself, before aspiring to improve others and the world around you.

      * Build your life in accordance with your deep convictions, without hypocrisy, and always respect the convictions of others.

      * Always be sincere in your utterances and honest in your actions.

      * Always be true in your struggles and in keeping your word.

      * Love truly nothing but spirituality, brotherhood and friendship.

      * Always prefer dialogue and exchange of views and not confrontation and war.

      * Always meet with courage, all difficulties created through things you oppose, knowing that you will find within yourself the strength in those higher principles that are essential for your betterment and to overcome these trials.

      * Never forget that your basic rights and freedom end where they begin with others.

      * Never forget that the value of a human being is composed of what he really is, and not of what he possesses or what he appears to be.

    And further, “Some suggestions on life’s rules”, in the spirit of Carnegie’s “Rules for successful behaviour”. In part:

    Wherever possible, always be on good terms with everyone without capitulating.

     Rejoice in your achievements, as well as in your projects.

    Show interest in your career, but remain humble; that will be your riches in the world’s changeable situations. Be wary in your dealings, inasmuch as the world is full of traps.

      Be yourself. Do not portray attachments. Never be cynical in terms of love and despite all its indurateness and disenchantment, it regenerates like the grass.

        With all the strictness and productive discipline, be kind to yourself.

        You are as much a child of the universe as the trees and the stars. Like them, you have a right to exist.

       That’s why, be at peace with God, irrespective of your visualization of Him.

        Lastly, be wary and fight for that which will make you happy.

    In all these commandments, there is not one word about salvation of the soul. While on the site of “Commander” Troonov, there is an array of banners of friendly organizations: there is “Union of Right”, and Gossman-Bovta’s “Right Interest”, with the beloved pentagram (during the elections in the Voronezh Duma, the party list was headed by the Mason Bogdanov, remembered comically from the Presidential elections of 2008). But the most contemptible aspect of this was the use of a noble façade that they assumed to cover their activities: they called themselves “The Saint Dimitri Donskoi Society of Defenders of Orthodox Christians”…

    It was an identical “Orthodox” ruse applied in Bulgaria past Autumn by the Masons-Ecumenists from the Temple of Solomon:

    “On the 4th of October in Stara-Zagore`, a Spiritual council of Templars was held in the hotel Vereya. Active participants at this council included 180 Templars and a large number of Orthodox priests. The presence of the latter was conditional to make the organizers of the Council appear as regenerating the Knights’ Order not only on Orthodox foundations and the city’s administration, but on Stara-Zagore`metropolitan Bulgarian Orthodox Church. The Sunday Liturgy on the 4th of October in the Cathedral of Saint Great Martyr Demetrius of Soloonsk, was celebrated by Metropolitan Stara-Zagore` Galaction, and was timed to coincide with the opening of the Council. Meanwhile, Vladika himself will now be the official spiritual mentor of the Templar’s Council. After Liturgy, the plenary session of the Council was held. It was opened with ceremonious words from Met.Galaction and a communiqué from the city’s mayor, Svetlina Tancheva… Before the opening of the plenary session, the Grand Prior of Templars of Bulgaria – Ruman Ralchev, announced the official start to the company for the construction of the memorial church in honour of the Heavenly patron of Stara-Zagore` - Saint Great Martyr Ignatius of Starazagorsk. The Prior called this project as being currently “one of high priority” for the Order, at the same time expressing his hope that the city authorities will allocate a parcel of land for its realization”. This was reported on “Pravaya.ru” with reference to “Sedmitsu.Ru”.

    The lineage from the Templars to Masons is acknowledged by the Masons themselves through their declarations. In their continuing endeavours to destroy “altar and throne”, the Masons to date curse monarchy in their vengeful ritual execution of the king for having the head of the Templars – Jacques de Molay – burned at the stake. Since long ago, Masons have selected monarchs whose monarchies have been doomed by them, and they in turn, blandished with pretentious titles perished with their kingdoms. Similarly today, satanists (in this instance - in the guise of zealots of the Temple of Solomon, in which anti-christ will be enthroned) select Orthodox hierarchs for their presidiums, who together with their congregations, lose God’s grace. This is how the mystery of lawlessness occurs. Their success is indisputable: the functioning patriarchal Saint Daniel Monastery in the Capital of the Third Rome, which is far more presentable than the one of Kitaev wilderness in Kiev, which was semi-destroyed by soviet bee-keepers.

    With that, his “holiness” Kirill himself, “In acknowledging the efforts exerted toward the strengthening of the spiritual-moral fundamentals in the service to the Motherland”, awarded ROC MP medals to the leaders of the organisation of Order of Templars – Troonov I.L., Ayvar L.K., MVD Colonel Sitkovski A.L.

    What is the reason for the satanist’s success?

    Experts have long noted that the donations by congregations into the income structure of the MP make up all of 6%. MP relies materially on the powers to be and on certain overseas “benevolent” Funds. And as we can see, money doesn’t smell to the Orthodox hierarchs. The reason for this is of course, the general spirit of the times: Mammon, and its image – the golden calf. It would appear that it’s precisely the Church that should set an example in its opposition to this. But the Church has established banks and commercial enterprises, Church hotels are being restored through dubious finances, monastic cloisters and churches are being embellished luxuriously, cathedrals are acquiring underground garages, commercial shops, elite nightclubs, and churches “ with gilded domes, into which you cannot enter” – as foretold by the holy Fathers… And now, the main MP activist, “walking together” with anti-Christians-Talmudists, donned a vestment with the title “infallible” and who will “pray for the forgiveness of our sins”. At the same time, it’s a carefree and happy life for the “traditional” theomachists of all persuasions in the former Holy Russia…

    What remains for the Orthodox Christian to do? Defend the defiled holy name of the righteous Prince Dimitri – and the Church desecrated by them! Otherwise, our trust in God is not worth anything, and the Judge will tell us: “I don’t know you”.

Commentary by the translator:

    There is obviously no end to the MP’s ANTI-CHRISTIAN indulgences, sanctioned and encouraged by its Chairman, “nicotine” Kirill Goondaev, aka KGB agent “Mikhailov”, a “humble” servant of God whose humility forces him to wear a $60,000 dollar watch and have a “weekender” in Switzerland worth tens of millions of US dollars. This poor, misunderstood man of the people has now directed his ever-faithful gofer Kooraev to release to the public, another huge revelation about his persona. Apparently, all these years that he has been nicknamed “nicotine” for being CEO of the tobacco trading arm of the MP, the real culprit in this anti-Christian activity was his predecessor – Alexis the Second! It was he who was in charge of this highly profitable yet nefarious pursuit, and it was Alexis that forced him to accept the brunt of rightful criticism! As Kooraev points out, Kirill’s subordination to Alexis’s directive inflicted upon him this dastardly nickname.

    Shouldn’t we all be ashamed of ourselves to have thought that this “saintly” man was just an outright businessman, who in “reality” inflicted upon himself yet another flagellation for the sake of humility! Mea culpa!!

    Just as an aside, this highly profitable trading – apart from vodka and crude oil - continues under this living “martyr” – after all, one has to keep an eye on the “bottom line”.

    In witnessing this current development, one cannot accuse “pat”Kirill of narrow vision when it comes to consolidation of power, while his current actions have exhausted his capacity to surprise… or have they?

    Despite all that has happened in the MP that gives rise to convincing judgments and compelled to obey profound and demonstrated convictions, I am saddened to witness ROCOR (MP) adherents indulging in an orgy of mediocrity, which is normally associated with the immature of mind, and the lack of common sense. From a point of view of a concerned normality, it’s impossible to understand their slavish adherence.

    Consequently, I can only hope and pray that God will restore the sight of their spiritual eyes, and invigorate them with straight thinking.

    After all, it’s later than they think.

 

 

 

TOBACCO CENSER IN AN ORTHODOX ALTAR

Eugene Sokolov in “Nasha Strana”

Translated by Seraphim Larin

      A momentous event occurred on Easter in the Saint Nicholas Cathedral.

    For the first time during a Liturgy, the name of the Moscow patriarch Kirill was commemorated by the ruling bishop Gabriel. Many of the – parishioners – new arrivals didn’t even notice this.

    It would appear that everything was normal. It has been more than two years that the Overseas Church finds Herself in the composition of the Moscow Patriarchate, and in accordance with the signed unia document, She has to commemorate the Moscow patriarch.

    Nonetheless, for the old parishioners of this cathedral, this happening was akin to an earthquake.

    Throughout her half a century existence, the parishioners were opposed to the apostasy of the Moscow Patriarchate, while her long-standing dean, Metropolitan Vitaly (Ustinov), could never accept the MP in any shape or form. He was the last of the First Hierarchs of the historical Russian Orthodox Church Abroad, established overseas by the White Émigré because the Russian Church found herself incarcerated by the Bolsheviks, while a part of her hierarchy entered into a willing participation with the godless authorities. Those who disagreed were either tortured to death or fled to a catacomb existence. Among the multitude of New Martyrs and Confessors of Russia, was the grandfather of this current bishop Gabriel of Montreal.

    The Overseas Church survived and struggled to preserve the purity of Orthodoxy.

    If only 5 years ago some parishioners said that in the Saint Nicholas Cathedral the name of Kirill Goondaev would be commemorated, they would have heard “that’s impossible”!

    In contrast to the congregations in Russia, worshippers outside Russia knew only too well that Kirill Goondaev was the most odious figure in the soviet metropolitbureau.

    Let us remind ourselves of his biography.

    He was born on the 20th of November 1946 in Leningrad, into a family of a priest. For obvious reasons, he grew up like an ordinary soviet youth with all the ensuing circumstances. Subsequently, his historical meeting took place between Volodya (later Kirill) Goondaev and the deceased former Leningrad’s metropolitan Nikodim (Rotov) – a possibly clandestine Catholic.

    When Nikodim collapsed and died in the arms of Pope John-Paul of Rome, he uttered a requiem for the dying metropolitan - which is only done for their own.

    In church circles, there are persistent utterances that the ties that bonded Nikodim and the future Kirill were not so much spiritual ones, as those of carnal association. While I don’t know definitively, one thing is obvious: the Young Kirill is establishing a swift career for himself in the MP. In 1965, the 19 year old Vladimir first enters a seminary and then a theological academy. In 1969, metropolitan Nikodim tonsured him a monk, while in 1971, he accepts him as his secretary. From this time, he became the MP representative at the World Council of Churches in Geneva. All this at 25 years of age! His signature stands on the Tomos (official document granting Church autonomy) that gave autocephaly in 1970 to the Orthodox Church of America.

    The Montreal Cathedral of Sts.Peter and Paul belongs to this Church. Receiving this Tomos meant that the American Church acknowledged the MP as her mother-Church. By depriving the then American Metropolitan of Her independence, this proved to be another successful operation by the soviet leadership.

    The responsibilities of the secretary in Geneva are not for the mundane. After the fall of the USSR and when there was a brief period of access to formerly closed archives, Fr.Gleb Yakunin uncovered that Kirill Goondaev was a KGB agent with a codename “Mihailov”. This fact can be fully included in his biography.

    Nevertheless, collaboration with the soviet KGB in Putin’s Russia is sooner viewed as a virtue, rather than a defect. Unfortunately, the scandalous history of trading in duty-free cigarettes spoiled Kirill Goondaev’s image – even in Russia Herself. They then started calling the metropolitan of Smolensk and Kaliningrad as “metropolitan of Tobacco and Alcohol”. According to my memory, all this historical activity was widely discussed in the Saint Nicholas Cathedral. However a different era has begun, “Holy Patriarch of Moscow and All Russia”….

    Having become patriarch, Kirill Goondaev initiated persecutions against the True-Orthodox Christians that have refused to join the Moscow Patriarchate.

    Hierarchs of the former Overseas Church, who at one time prayed with the persecuted, didn’t even utter a squeak in their defence. They quickly realized which way the wind was blowing. Patriarch Kirill once stated that the unia document provides 5 years for the full integration of the Overseas Church into the MP. Consequently, everything is ahead of us. At the same time, what contemporary hierarch in charge of churches would be willing to exchange his Audi for a public bus, or switch from caviar to cabbage soup? They are monks only in name. In the Overseas (MP) Church, everything is as in Motherland Russia. The lifestyle of patriarch Kirill may well become a paragon to be emulated by all.

    After all, his “Holiness” himself considers all his actions are correct.

    And save us O Lord from hearing his name being commemorated in the main ROCOR Cathedral in Canada.

    I, a very sinful person, write all this without judging. I simply feel sorry for the Saint Nicholas Cathedral…

 

 

 

 

У НАС СВЕТСКОЕ ГОСУДАРСТВО!

Часть 3 ( См. Ярославлю 1000 лет. No. 151, 152)

  Вадим Виноградов

Конституционная толпа.

И совсем не дряхлы её участники

Эти две главки оказались тестом на православный атеизм. Посланные по адресам, оказавшимися под рукой, которые обычно откликались на такого рода не-большие эссе, на этот раз все, как один, хранили молчание. Но уже в воздухе витало, что это молчание совсем не знак согласия. И оно подтвердилось, когда от одного адресата, в котором нет лукавства, всё же пришло суждение на эти две главки. Вот его ответ:

А Ленина я уважаю, при всех перегибах.

Да, устраивали гонения, разрушали храмы (это все Троцкий ),

но для светского государства большевики сделали немало.

Как светский памятник имеет право он стоять, я думаю.

Мы все еще светское государство.

Да, светское, светское мы государство!

Но, вот, только душа-то каждого… она - христианка!

И светское государство никак не питает душу - христианку.

А пища души - христианки, где для неё и белки, и жиры, и углеводы, и витамины -

- это благодать Божiя.

    Светское же государство об этом питании ничего не ведает, а потому и вовсе не заботится о наличии этого питания в своем государстве. То есть, о душе своего народа оно, светское государство, не только не заботится, наоборот, всячески уничтожает всякий росток, способный привлечь благодать Божiю. 

    Четыре строки моего друга это и подтверждают. Читая об идолах, препятствующих благодати Божiей накормить душу, он слово «благодать» даже и не заметил, как тот посетитель кунсткамеры не приметил слона, а увидел только букашек. Почему же он не приметил слово «благодать», которой посвящены все четыре страницы  о «1000-тии Ярославля»? А только потому и не приметил, что оно, какое-то чужое, непонятное слово, неясно, что изображающее.

    Битва за светское государство, за светскую этику за всё светское - это и есть символ духа нашего времени. Вот, великое завоевание безбожия «Основы рели-гиозной культуры и светской этики». Большинство записалось в светскую этику. И это при всеобщем  блистании куполов. Значит, не очень-то привлекают эти золотые купола к себе души людей. И потому, как избавить от смерти душу свою - об этом нет и малейшего помысла. Была бы страна богата - и нету других забот! А это, действительно, ленинское воспитание. 

    А вы обратили внимание на то, что золотые купола храмовых зданий стали необходимой принадлежностью для людей светского образа жизни?

    Москва - звонят колокола!

    Москва - златые купола! - и так далее. То есть, только внешние атрибуты пра-вославия надобны ныне обществу. И даже кара Божiя за то, что возлюбили внешнее паче внутреннего, и обряд больше духа, посланная России огнем революций о гражданской войны, нисколько не остановили этой влюблённости во внешнее и во всевозможные обряды, что и привело ныне к гонению на сам духъ веры.

    А уж у обессиленных газетёнок то наших, коим тоже было отправлено немалое количество посланий с текстом «1000-летия Ярославля», даже духа не хватило послать автора куда подальше. А значит, не угодно ль этот финик вам принять

    Так, раскаялись ли мы в своем самом страшном грехе - в грехе отступления от Бога? И Ленин, действительно, часть истории РФ, и историческая справедливость требует его неизменного пребывания на каждом участке земли этой самой РФ?

    Так вот, оказывается, где она обитает, справедливость то нашего времени!

    И вот, ярославцы уже изготовились праздновать свое 1000-тие! Но… полнота Ярославской истории на этом празднике, видимо, не будет отражена. В свое 1000-тие они выведут на сцену своих великих земляков: и Собинова, и Некрасова, и Ушинского, и Толбухина… возможно, не забудут и Нахимсона, сама улица его имени напомнит о нем. Но по духу времени не удостоится пригла-шения  княгиня Наталiя Владимировна Урусова, потому что ничегошеньки то  не знают ярославцы о той, кого высоко посадил в Своем Царстве Господь Христосъ.

    Но этот крестъ, всё-таки, напоминает о той главное ярославской красоте, которую Ярославль в свое 1000-тие уже… не примечает.

 

 

                                     БЕЛЫЕ

                                                                            Елена Семёнова 


Были молитвы чисты,
Верные души и смелые,
А на плечах – кресты.
Это – белые.

Встали в последнем каре,
Напоследях ощетинились.
Солнце, постой, согрей!
В тучах скрылося…

Ворог – со всех сторон –
Толпы грядут несметные.
Против – лишь эскадрон -
С беззаветною

Верой. Давно коней
Нет уж, и люди спешились…
Не отводя очей:
Что замешкались?!

Встретили смерть свою,
Гордые, не онемелые
Души – лицом, в бою.
Это – белые!

 

 

И ЖИЗНЬ, И СМЕРТЬ ЗА СЧАСТЬЕ РОДИНЫ. Генерал С.Л. Марков.

© Елена Семёнова

 

К чёрту за синею птицей...
Смело в атаку! Вперёд!
Нам ли пристало смутиться,
Если наш пробил черёд?

Смерть лучше жизни позорной
В преданной, падшей стране,
Смерть средь бескрайних просторов
С грёзой о радостном дне.

Траур по нашей России
Рано покуда снимать.
Таят последние силы -
Гордая белая рать.

Только и в мраке есть место
Свету, что ярок в сердцах,
Выбравших узкий путь чести,
Не отклонивших венца...

Крест рок в грядущем готовит...
Грозно гудит нынче Дон,
И искупительной кровью
Белый алтарь окроплён.

Лишь по десятку потронов...
Так в полной рост под огнём,
Не отдавая поклонов
Пулям, в атаку пойдём!

Ну же, друзья, веселее!
Лучше погибнуть в бою.
Вера последняя греет:
Скоро мы будем в раю...

Ну! За Россию! За Веру!
Белая русская рать!
В этом бою беспримерном
Долг след последний отдать.

Те, кто нас знали, любили,
Пусть помянут нас добром,
Коль в безымянной могиле
Вечным забудемся сном.

Матери, жёны и дети
Пусть нас простят, что писать
Нам недосуг: на рассвете
Ринемся в пекло опять.

И содрогнутся вдруг дали...
Так смерть касается глаз...
- Вы за меня умирали...
Я умираю за вас...

Ну же! Смелее! В атаку!
К чёрту все споры! Вперёд!
Может, от дымного мрака
Русский очнётся народ...

Елена Семёнова

 

                                                        Часть I

                                Сплошной порыв без перерыва

К чёрту за синею птицей…
Смело в атаку! Вперёд!
Нам ли пристало смутиться,
Если наш пробил черёд?..
 

    17 (30) декабря 1917-го года Антон Иванович Деникин, прибыв на Дон, впервые посетил 1-й Офицерский батальон. Следом за генералом шёл странный человек, не носивший ни усов, ни бороды, но явно не брившийся уже больше недели, одетый в обветшалый, не по росту пиджак и обшарпанные, с длинной бахромой брюки. Неизвестный держался свободно, отличался большой живостью. В конце концов, добровольцы, заинтригованные личностью странного человека, решили, что он, вероятно, адъютант генерала Деникина. Когда Антон Иванович, поздоровавшись с частью батальона, переходил из одной комнаты в другую, незнакомец подошел к кроватям и стал заглядывать под одеяла.
- А вот у меня, так и подушки нет. Налегке приехал! - весело заметил он.
Один из офицеров не выдержал и полюбопытствовал:
- Простите! А ваш чин?
- А как вы думаете? - игриво откликнулся «адъютант».
- Поручик?
- Давненько был. Уже и забыл...
- Капитан?
- Бывал и капитаном, - засмеялся он.
- Полковник? – удивление офицеров нарастало.
- Был и полковником!
- Генерал?!
- А разве вы не помните, кто был в Быхове с генералом Корниловым?
- Генерал Марков?
- Я и есть!
Тем временем, простившись с батальоном, генерал Деникин начал одеваться.
- Одевайся, одевайся, буржуй! - смеясь, сказал ему генерал Марков, натягивая на себя заношенное серое пальтишко, рукава которого оканчивались где-то посередине между локтем и кистями руки, а воротник украшался имитацией барашка с вытертыми лысинами…

                                                                                                        ***

Сергей Леонидович Марков родился 7 июля 1878 года в Москве, в семье офицера, потомственного дворянина. Таким образом, его будущая стезя была уже отчасти предопределена. В 1895 году кадет Сергей Марков окончил 1-й Московский Императрицы Екатерины
II кадетский корпус и с блестящим аттестатом 26 августа был переведен в Константиновское артиллерийское училище. Через три года учебы, произведенный 8 августа 1898 года в подпоручики Гвардии, Марков также с блестящим результатом был выпущен из училища в Лейб-гвардии 2-ю артиллерийскую бригаду.
Увлечение подпоручика Маркова военными науками побудило его поступить в 1901 году в Императорскую Николаевскую академию Генерального штаба. В октябре 1901 года, выдержав двойной конкурсный экзамен, Марков был зачислен в младший класс академии. В ее стенах он предается изучению военных наук, сумев завоевать исключительное отношение к себе среди преподавателей. В ходе учебы, 8 августа 1902 года Марков был произведен в поручики. После окончания двух классов по 1-му разряду и дополнительного курса 31 мая 1904 года "за отличные успехи в науках" он был произведен в штабс-капитаны.
В это время началась столь несчастная для России Русско-Японская война, на которую Сергей Леонидович отправляется по собственному желанию. Из Харбина «ввиду возможности не вернуться совсем» Марков пишет письмо матери, указав передать его ей в случае его гибели:
«Передавай всем-всем, кто хоть некоторой симпатией дарил меня при жизни, мой последний и вечный привет. Целуй всех сердечно близких моих людей.
Поселись с Лелей и сделай все, чтобы его добрые задатки нашли достойное применение. Он добр, куда добрее меня, честен. Он побережет тебя, он сумеет найти охоту и способность сгладить для Вашей совместной жизни свои шероховатости.
Обо мне не плачь и не грусти, такие как я не годны для жизни, я слишком носился с собой, чтобы довольствоваться малым, а захватить большое, великое не так-то просто. Вообрази мой ужас, мою злобу-грусть, если бы я к 40—50 годам жизни сказал бы себе, что все мое прошлое пусто, нелепо, бесцельно!
Я смерти не боюсь, больше она мне любопытна, как нечто новое, неизведанное, и умереть за своим кровным делом — разве это не счастье, не радость?!
Мне жаль тебя и только тебя, моя родная, родная бесценная Мама, кто о тебе позаботится, кто тебя успокоит.
Порою я был груб, порой, быть может, прямо-таки жесток, но видит небо, что всегда, всегда ты была для меня все настоящее, все прошлое, все будущее.
Мое увлеченье Ольгой было мне урок и указало на полную невозможность и нежелательность моего брака когда-либо и с кем бы то ни было; почему — теперь объяснять долго, но это лишний раз подтвердило, что вся моя работа, все мои способности, энергия и силы должны пойти на общее дело, на мою службу и на мой маленький мирок — мою семью, мою Маму.
Иногда желание захватить побольше от жизни делало меня сухим и черствым, но верь, что только наружно и показной стороны. Судьба распорядилась по-своему. Когда ты получишь это письмо, меня уже не будет в живых. Верь, как верю я в настоящую минуту, и верю искренне, глубоко, что все, что ни делается, делается к лучшему и нашему благу.
Эти строки пишу у Голицина на квартире, в день отъезда в Мукден. Пишу на всякий случай, ибо мало ли что может быть, надо все предусмотреть, все предвидеть. Крепко-крепко обними, родная, за меня Лелю, его любил я, как умел, но любил сильно, хоть, может быть, со стороны это было и трудно видеть.
Проси Ваню похлопотать о пенсии тебе. Ты можешь, как мне сказали, получить ввиду моей смерти из Инвалидного капитала Александровского комитета раненых, от земства и т.д. Пусть моей последней волей будет желание, чтобы ты, несмотря на грустные очи, не упускала из виду свои собственные интересы. Бери и требуй все — я и ты, мы заслужили это и у правительства, и у общества. Ване отдай дедины часы (золотые).
Прощай еще раз, прости, целую крепко, долго…»
Судьба, однако же, распорядилась иначе: война унесла жизнь родного брата Сергея Леонидовича. 3 октября 1904 года в бою на Новгородской сопке подпоручик 86-го Вильманстрандского полка Леонид Леонидович Марков был тяжело ранен и от полученных ранений 13 октября скончался.
Сергей Леонидович очень переживал за мать, потерявшую одного из сыновей. Что-то станет с ней, если не станет и его? Увы, после смерти офицеров их матери оставались не только одинокими, но и почти нищими, лишёнными участия правительства... Забота об их горькой участи вылилась в письмо Маркова, направленное в редакцию одной из газет, содержащее пожелания правительству обратить, наконец, внимание на осиротевших русских матерей.
На Русско-Японской Марков зарекомендовал себя не только как штабной работник, но и как офицер Военно-топографического отделения, проводивший лихие разведки и рекогносцировки местности, за что неоднократно был отмечен наградами. Свою службу во 2-й Маньчжурской армии Сергей Леонидович начинает в июле 1904 года в Управлении начальника военных сообщений, расположенном в Ляояне. 7 августа он был переведен в распоряжение Генерал-квартирмейстера, с приказанием явиться в Военно-топографическое отделение, располагавшееся также в Ляояне. А уже 8 августа Марков получает задание по рекогносцировке дорог в районе деревень Сыфантай, Кусанцзы, Хвамайтунь и др. В дальнейшем на протяжении августа-сентября месяцев он выполнил ряд рекогносцировок местности в районе от Ляояна до Мукдена…
22 августа штабс-капитан Марков получил задание, приняв под свое командование группу из трех офицеров, произвести рекогносцировку пути отступления армии от Мукдена до Телина и севернее по Южно-Маньчжурской железной дороге в направлении на Харбин. Под его командой группа офицеров сумела пройти до железнодорожного узла Сыпингай, проведя от Телина разведку пути, примерно равного расстоянию от Мукдена до Телина.
В сентябре 1904 года Марков был переведен на должность офицера Генерального штаба в сформированный штаб Восточного отряда Маньчжурской армии, где оставался вплоть до его расформирования в декабре месяце. 6 октября 1904 года штабс-капитан Марков принял участие в усиленной рекогносцировке, осуществленной бригадой пехоты генерал-майора барона Бринкена, усиленной двумя батареями в направлении со стороны деревень Лиученхутун на деревню Хамытан, исполняя обязанности начальника штаба этого отряда.
За 3 недели до Рождества 1904 года после расформирования штаба Восточного отряда Марков был переведен в штаб 1-го Сибирского армейского корпуса и вскоре был назначен исполняющим должность старшего адъютанта штаба. О самом Рождестве, встречаемом вдали от родины и близких, в дневнике Сергея Леонидовича сохранилась запись:
«Здесь на чужбине, больше чем дома захотелось хоть чем-нибудь отметить наступление праздника.
Слабо религиозный, как большинство в мои годы (мне 26 лет), я с детства привык посещать и люблю некоторые наши церковные службы.
Потянуло и теперь услышать давно забытые слова и напевы, так странно звучащие здесь под раскаты редких глухих выстрелов. Это на нашем правом фланге и у Путиловской сопки нет-нет да рявкнет, перебивая друг друга, то осадное, то скорострелка.
Около 3 1/2 часов дня мы вдвоем с Генералом Б. отправились верхом в ближайший к Штабу 1-й стрелковый Его Величества полк на всенощный. Яркий солнечный день, бодрящий, чистый, чуть-чуть морозный воздух и прекрасные зимние дороги делают прогулки по Маньчжурии в это время года удивительно привлекательными.
Ехать пришлось недолго. Через 1/2 часа мы были уже на месте в ожидании начала службы зашли в фанзу командира полка Полковника Л.
Скоро нас позвали.
В церковь был обращен построенный к Георгиевскому дню барак-столовая. Длинное полутемное помещение, наполненное серыми фигурами, расступающимися перед нами, казалось какой-то пещерой первых веков христианства.
Служба уже началась... Где-то вдали слабо слышался голос священника...
Я за генералом и командиром полка прошел вперед. Перед нами вдруг засиял сотнями свечей, наших русских восковых свечей скромный иконостас.
Все, от самого барака-церкви до алтаря, молящихся, иконостаса было и своеобразно, и оригинально.
Гаоляновые стены без окон, такая же крыша напоминали каждому, где он и что, быть может, завтра ожидает его.
Перегородка для иконостаса, царские врата и боковые двери были искусно скомбинированы из двух выбеленных печей, полотнищ палаток, сосновых веток и кустиков омелы.
На всем этом яркими пятнами зажженных свечей выделялось всего четыре образа: Спасителя, Божьей матери, Святителя Николая и икона праздника.
Одна фигура за другой, усиленно крестясь и отламывая земные поклоны, несла свою свечу с горячей молитвой к Тому, Кто учил нас общей любви и «мирови миров».
Молодые загрубевшие лица, уже побывавшие в боях, бородачи, недавно прибывшие в полк, унтера с Георгиями и медалями за Китай, весь этот люд, собранный со всей матушки-России, тянулся с тоненькой свечкой, сливаясь в одной горячей молитве, молитве без слов, но понятной для всех.
Простые трогательные молитвы хора любителей-солдат, убежденный, без всякой аффектации голос священника, струйки дыма и запах ладана, мерцание свечи перенесли меня далеко-далеко...
Дума за думой, картинка за картинкой промелькнули пережитые годы, а воображение уже рисовало новые образы, новые сцены.
Уединенный, слабо освещенный лампадой угол церкви, на коленях сгорбленная, одинокая, до боли знакомая фигура. Черное траурное платье, мокрое от слез лицо, заглушенные рыданья — вот молитва, вот слезы войны.
Родная, не плачь, брат нашел славную долю, верь в то, что я вернусь, верь в Того, Кто сохранит тебе последнего сына...
Что-то подступило к горлу, слеза покатилась на заношенное, истрепанное пальто.
Я очнулся...
А служба все шла и шла.
С боков, сверху из щелей гаоляна весело и дерзко врывались лучи заходящего солнца.
Сквозь крышу виднелось далекое голубое маньчжурское небо.
Где-то за сопками раздался запоздалый выстрел...
Назад ехали уже в темноте. Лошади шли крупной рысью, небо вызвездилось и глядело на нас большими, яркими огнями.
Туман окутывал низины, скрывая полуразрушенные китайские деревушки. Тишина кругом зачаровывала, мы двигались молча, только звон подков о мерзлую землю нарушал общую гармонию…»
В составе штаба 1-го Сибирского армейского корпуса Марков участвовал во всех боях и походах, начиная с 7 декабря по день ратификации мирного договора 2 октября 1905 года. После окончания войны Марков не раз возвращался к теме минувшей кампании, анализируя как общие причины поражения, так и отдельные ее неудачи. Одна из его работ на эту тему - вышедшая в 1911 году брошюра «Еще раз о Сандепу». Марков описал в этой книге четыре дня боев 1-го Сибирского корпуса под Хейгоутаем 11-15 января 1905 года. Анализируемая Марковым операция под Сандепу была разработана командующим 2-й маньчжурской армией генерал-адъютантом Оскар-Фердинандом Гриппенбергом. План операции был подготовлен в расчете на переход в наступление всех трех русских армий, находившихся в распоряжении Главнокомандующего - генерал-адъютанта Алексея Николаевича Куропаткина. Эта операция, закончившаяся поражением русских войск, вызвала впоследствии большие споры и взаимные обвинения Куропаткина и Гриппенберга в неудачных действиях. Марков главной причиной неудачи считал именно пассивное руководство действиями русских армий Главнокомандующим генералом Куропаткиным, который не решился не только ввести полностью в дело 1-ю и 3-ю армию, но и в самый ответственный момент остановил наступление 2-й армии. При этом Марков отмечал, что совсем не симпатизирует и генералу Гриппенбергу.
Оценивая в целом итоги войны для России, Сергей Леонидович писал: «Было бы ошибочно утверждать, что мы вышли на войну с отсталыми теоретическими взглядами, невеждами в военном деле. Все крики о полной непригодности наших уставов, проповедь новой тактики, новых боевых форм - все это лишь крайние мнения, с которыми нужно считаться, но считаться вдумчиво и осторожно. Конечно, характерные особенности войны в Маньчжурии заставили нас кое-чему переучиться, кое-что создать, но основное, главное давно твердилось в мирное время в военной литературе и с профессорских кафедр. Трагедия заключалась не в ложной отсталой теории, а в поверхностном знакомстве большинства строевых офицеров с основными требованиями уставов и в каком-то гипнозе старших начальников. Иногда получались свыше приказания, шедшие в разрез всей обстановке, всему - чему учили, во что верили, что требовал здравый смысл и положительные знания. (...) При современных огромных армиях и еще больших обозах, при всей неподвижности, неповоротливости столкнувшихся масс, кабинетные тонкости стратегии должны отойти в область предания. Главнокомандующему в будущих наступательных боях из всей массы предлагаемых ему планов надо уметь выбрать самый простой и иметь гражданское мужество довести его до конца. Пусть при выборе плана явится ошибка, и в жизнь толкнут сложную, запутанную идею - это только отдалит успех, увеличит потери, но не лишит победы. Страшны полумеры, полурешения, гибелен страх Главнокомандующего поставить на карту всю свою армию».
За участие в Русско-Японской войне Марков был награжден 5-ю орденами: Святой Анны 4-й степени с надписью "за храбрость", Святого Станислава 3-й степени с мечами и бантом, Святой Анны 3-й степени с мечами и бантом, Святого Станислава 2-й степени с мечами и Святого Владимира 4-й степени с мечами и бантом. 4 июня 1905 года Высочайшим приказом Марков был переведен в Генеральный штаб капитаном с назначением старшим адъютантом штаба 1-го Сибирского армейского корпуса 20 . 20 октября 1905 года капитан Марков был переведен из штаба 1-го Сибирского армейского корпуса в распоряжение начальника штаба Варшавского военного округа.


                                                                                            Часть II

                                                                                         Профессор

                Над простором белым белая папаха:
                В самоё гуще битвы промелькнёт всегда.
                Глаз горит отвагой, не знавая страха.
                «А куда идём мы?» - «К чёрту, господа!»

В канун нового 1918-го года генерал Марков пришел в помещение батареи юнкеров, где, не имея первое время определённого назначения, бывал часто, уделяя молодёжи много внимания, завоевав в её среде любовь и уважение.
При первом знакомстве Сергей Леонидович заметил:
— Мне особенно приятно вас здесь видеть - юнкеров двух артиллерийских училищ, честью которых я всегда дорожил. Константиновское я окончил, в Михайловском я преподавал.
Позже он читал им лекцию о патриотизме: о прошлом России и положении нынешнем, о том, как во все времена лучшие люди во имя спасения родины жертвовали своей жизнью.
Приготовления к встрече праздника были ещё не закончены. Заметив смущение юнкеров, Марков ободрил их:
- Не смущайтесь! Я могу быть полезным и при накрывании стола.
Первый тост генерал поднял за гибнущую Родину, за Императора, за Добровольческую армию, которая принесет всем освобождение. Этим тостом Сергей Леонидович предложил закончить официальную часть. Затем за глинтвейном началась общая беседа, в ходе которой он высказал свою наболевшую мысль, что в этот черный период русской истории Россия не достойна еще иметь Царя, но когда наступит мир, он не может себе представить Родину республикой. После юнкера грянули бодрое: «Братья, все в одно моленье души Русские сольем»…
Под конец застолья Марков сказал обступившим его юнкерам:
- Сегодня дли многих из нас это последняя застольная беседа. Многих из собравшихся здесь не будет между нами к следующей встрече. Вот почему не будем ничего желать себе, нам ничего не надо кроме одного: Да здравствует Россия!

                                                                                                    ***

По окончании русско-японской войны С.Л. Марков отбывал строевой ценз командования ротой в Лейб-гвардии Финляндском полку, в котором пробыл на должности командира 4-й роты в течение года. Это прикомандирование было засчитано ему за двухлетнее цензовое командование ротой.
В январе 1907 года Марков был назначен старшим адъютантом штаба 16-й пехотной дивизии, а в июне этого же года и по январь 1908 находился на должности помощника старшего адъютанта штаба Варшавского военного округа. В июне того же года Марков был переведен в Генеральный штаб и по 1911 год служил на должности помощника начальника делопроизводителя в отделе генерал-квартирмейстера Главного управления Генерального штаба. В этот же период, 29 марта 1909 года он был произведен в подполковники (утвержден в декабре).
К этому же периоду относятся знаменательные события в личной жизни Сергея Леонидовича: женитьба на княжне Марианне Павловне Путятиной, рождение сына Леонида в 1907 году и дочери Марианны в 1909-м.
В 1910 году Марков отправляется в командировку в Германию. Официальной целью её является усовершенствования знаний немецкого языка, однако, предположительно, Сергей Леонидович выполнял секретное разведывательное задание по фотографированию усовершенствованных фортов немецкой крепости Торн. В воспоминаниях одного из юнкеров Владимирского военного училища в Петербурге сохранился эпизод этой миссии, передаваемый из уст в уста, как легенда, но не имеющий точных подтверждений: заметив за собой слежку, Марков, не теряя находчивости и присутствия духа, использовал единственное средство спасения - выгребную солдатскую яму, где просидел довольно длительное время, пока немцы не прекратили его поиски...
Последние предвоенные годы Марков, произведённый в 1911-м году в полковники, занимается преподавательской деятельностью. Уже в возрасте 33 лет Марков работал штатным преподавателем в оконченной им семью годами ранее Императорской Николаевской военной академии, читая курс истории военного искусства периода Петра
I.
Помимо академии, Марков преподавал также в Павловском военном и Михайловском артиллерийском училищах. Он начал преподавать в них в чине капитана в 1908-1909 гг., еще до академии Генерального штаба, и читал курсы по тактике, военной географии и русской военной истории. Сергей Леонидович проявил большой талант в области преподавания, о чём свидетельствует, в частности, один из юнкеров в своих написанных уже в эмиграции воспоминаниях:
«Юнкера Павловского военного училища, готовящиеся стать офицерами, естественно, обращали большее внимание на такие предметы, как тактика, фортификация, артиллерия, чем на военную историю и географию, особенно на последнюю, так как она не находила в их представлении ясного практического применения, да и была, в сущности, малоинтересна. Поэтому военная география проходилась юнкерами формально, лишь для получения хорошей отметки. Это был предмет, подсобный для основных и имевший второстепенное значение.
Но преподавать его стал подполковник Марков, не терпящий формального отношения к делу, внесший в преподавание живой дух, связавший все, что давалось предметом военной географии, с реальной жизнью, с войной, со всеми деталями, с которыми столкнется офицер на войне. Начав с того, что он привлек внимание юнкеров к себе - видом, манерами, живостью и энергией, красивой речью, ее образностью - постепенно, но и быстро, он увлек юнкеров и самим предметом. Все - и местность, и жизненные ресурсы, и само население районов возможных боевых действий, все принимало важное значение.
Подполковник Марков коротко, выпукло и ясно рисовал жизненные картинки, в которых участвовали леса, реки, болота, горы, ресурсы районов, само население, благоприятно или неблагоприятно относящееся к армии. "Вообразите" или "фантазируйте" - говорил он юнкерам и, нарисовав картину, спрашивал: "Как вы поступаете?". Для пояснения он рассказывал примеры из военной истории, касающиеся действий мелких воинских частей, т.е. таких, начальниками каких могут быть молодые офицеры. Он говорил, что примеры, рассказываемые им, и те примеры, которые юнкера, а затем офицеры прочтут в книгах ("Читать всегда нужно. Много читать!"), и даже их богатая фантазия не покроют всех возможных на войне случаев; часто случаи могут быть совершенно не предусмотренные, но знания и "реальная фантазия" облегчат быстрое решение всяких задач.
На образных примерах подполковник Марков развивал у юнкеров между прочим два важных чувства: наблюдательность и соображение. Вот пример.
Офицер послан в разведку на приграничную с соседним государством полосу. Он отлично знает военную географию, он даже специально подготовился к этой разведке. Выполняя полученное задание, офицер, проходя населенный пункт, видит, что учитель играет с детьми. Дело нормальное, но офицер все же заинтересовался игрой. Оказалось, учитель играет с детьми "в войну". Он разделил детей на две стороны: желтую и синюю, и всегда проводит решение игры так, что "желтая" сторона побеждает "синюю". При каждой такой победе учитель говорит детям, что "желтые" победили потому, что у них было больше порядка, они слушаются своих начальников, они более смелы и прочее. Дети в восторге все, и "желтые", и "синие".
- Какой вывод делает офицер? - спрашивает подполковник Марков. - Ответ: ведется моральная подготовка детей к войне, и им внушается, что при известных условиях желтые (японцы!) должны всегда побеждать синих (русских!).
- Что требуется от разведчика? - Ответ: знать местность, население и... быть наблюдательным во всем и всегда. Другой пример.
Разведчик направляется в приграничную зону Восточной Пруссии. В лесу он наталкивается на... проволочные заграждения. Разведчик сообразителен - он видит в проволочных заграждениях не случайность и доносит, куда следует. Делу дается ход: Германскому правительству делается запрос. Оно отвечает: "Русский рогатый скот часто ищет тень в жаркую погоду, входит в лес, ломает и портит деревья. Проволока оберегает лес". Подполковник Марков расшифровывает этот ответ: "Конечно, господа, рогатый скот - это наша кавалерия в предстоящих боевых действиях в Восточной Пруссии". Так указан был не только пример сообразительности разведчика, но и определенно сказано было о возможной войне с Германией. Результат: "фантазия" юнкеров стала развиваться сильней, а интерес ко всей географии возрос настолько, что этот предмет занял в их представлении первостепенной важности положение среди остальных предметов.
Во время занятий подполковник Марков задавал неожиданные вопросы, обращаясь то к одному, то к другому юнкеру. Беда, если юнкер не даст ответа, но хуже, если он что-то ответит, лишь бы ответить. Подполковник Марков не стеснялся и отчитывал круто. Особенно страдными часами для юнкеров были репетиции, которые они должны были сдавать. Подполковник Марков не ценил формального запоминания предмета, а глубину его осознания и усвоения. Он признавал продуманные, серьезные ответы. Иные ответы вызывали с его стороны резкую отсылку юнкеров "на свое место" и постановку неудовлетворительной отметки. Особенно трепетали перед его добавочными вопросами. Одному юнкеру подполковник Марков задал такой вопрос:
- Скажите, о каком событии теперь много пишут газеты?
Вопрос ошеломил всех, тем более потому, что юнкерам было не до чтения газет. Однако некоторые, хотя и с неуверенностью, сказали о разгоравшихся событиях на Балканах. Подполковник Марков тут же объяснил свой вопрос: юнкерам и офицерам необходимо всегда быть в курсе всех важных событий, особенно могущих вызвать войну; ничто не должно смутить офицера, привести его в растерянность, т.к. в любой момент и в любом положении офицер должен быть готов к выполнению своего долга, сохраняя полное спокойствие духа. Зная, где и какие произойдут события, он подготовится к ним морально не только сам и подготовит к ним своих подчиненных, но и возьмется за учебник военной географии, тактики и другие книги.
В Михайловском артиллерийском училище подполковник Марков преподавал историю Русской армии. Для артиллеристов этот предмет не казался особенно важным, однако, и тут он привлек к преподаваемому им предмету большое внимание и интерес».
В том же Павловском военном училище происходит и курьёзный случай. На одном из экзаменов испытуемые получили невероятно низкие баллы – нули и единицы. Заместитель инспектора классов Генерального штаба подполковник Колчинский обратился к Маркову за разъяснениями.
- А что же делать, если они ни черта не знают?! – последовал ответ.
Однако, Колчинский не удовлетворился им, и вскоре выяснилось, что Марков произвел экзамен по программе Генерального штаба, предусмотренной для военных училищ.
Был проведён повторный экзамен, в ходе которого знания юнкеров были оценены на 11 и 12 баллов.
Свою преподавательскую деятельность Марков дополнял выпуском учебных курсов. Наиболее проработанный из них - курс военной географии России, составленный совместно с подполковником Гиссером - выдержал до Великой войны два издания и уже подготавливался к третьему, но разгоревшаяся мировая война помешала его выходу.
Главы учебника избегают многочисленных повторов, призывая учащихся самих делать выводы на основе уже полученных знаний. В числе других аналогичных изданий он выдержал конкурс в Главном управлении военно-учебных заведений и после многочисленных рецензирований и комиссий был принят для распространения в военных училищах. Сохранился отзыв подполковника Генерального штаба Алексеева на направленное ему для рассмотрения издание: «Небольшой по объему, но богатой по содержанию является разбираемая (...) книга: в ней кратко, без излишних подробностей, но, вместе с тем, весьма обстоятельно проведено исследование всей нашей пограничной полосы, с указанием самим порядком изложения - приемов военно-географического исследования отдельных театров. Совершенно справедливо поступили составители, ограничившись в своих исследованиях отдельных театров характеристикой, в основу которой положено то значение, которое присуще ему по занимаемому положению. Легкость изложения в связи с отчетливыми схемами способствует изучению предмета. (...) В общем, книга эта является прекрасным пособием для ознакомления с нашей пограничной полосой и желательной для самого широкого распространения в училищах как учебник».
Курс военной географии России не был единственным учебником написанным Марковым. В 1911 году вышел учебник "Военная география иностранных государств", составленный также в соавторстве с подполковником Гиссером. Он состоял из двух частей: "Военной организации Германии, Австро-Венгрии, Румынии, Турции, Китая и Японии" и "Краткого обзора иностранных пограничных театров", и также был принят в качестве учебника для военных училищ. Уже в ходе войны, в 1915 году, вышел еще один учебник по военной географии, в создании которого принимал участие Сергей Леонидович - "География внеевропейских стран".
Перу Маркова принадлежат также книги по русской военной истории. В качестве своего курса по этому предмету Марков издал "Записки по истории Русской армии. 1856-1891", в которых давал анализ проводившихся в России в
XIX веке военных реформ. Немало места было уделено и русско-турецкой войне 1877-1878 гг. При этом Марков затрагивал не только военный анализ событий, но и политическую обстановку, а также причины, вызвавшие войну. Особое внимание он обращал на «самобытные национальные черты нашей армии и русского солдата, гибкие формы боевого порядка, развитие духа».
Продолжая тему русско-турецкой войны, Сергей Леонидович составил книгу "Приказы Скобелева в 1877-1878 гг.", коснувшись судьбы легендарного генерала, которого он своими ратными делами впоследствии сильно напоминал. Позднее, уже без участия Маркова, вышло второе издание книги. В продолжение темы, в 1912 году, по случаю открытия памятника М.Д. Скобелеву в Москве Марков написал очерк памяти героя русско-турецкой войны.
Не оставлял Марков и тему другой войны - русско-японской - тему горькую для него и всего русского офицерства…
В 1911-12гг. Сергей Леонидович часто бывает в гостях у профессора военной академии Генерального штаба генерала Незнамова. Свидетелем их бесед был племянник генерала, студент Д. Незнамов, для которого С.Л. Марков стал ярким типом русского офицера, идеалом Офицера. Известно, что пожилой профессор очень ценил тридцатидвухлетнего подполковника, который производил огромное впечатление не только своим внешним обликом, энергией, но и живым, глубоким и всеобъемлющим умом и даром речи.
Беседы генерала Незнамова и подполковника Маркова касались, главным образом, военных тем, иногда отвлекаясь на вопросы высшей государственной политики. Но все темы разговоров всегда носили характер стремления к нахождению лучших положительных решений и никогда не соскальзывали на путь критики. Это были разговоры двух умных и рассудительных людей. Из них Д. Незнамов постигал то, что до этого его мало интересовало или о чем он знал лишь поверхностно.
Говорилось о состоянии военной науки в России. Тут было не все благополучно, хотя урок русско-японской войны и не прошел даром. Нужно непрерывное развитие творческой мысли; не только учет опыта на победах и поражениях, но и проникновение в будущее, создание новых методов и способов в ведении боев и сражений. Стратегия и тактика не могут оставаться неизменными: новое оружие - новая тактика, но и новая тактика - новое оружие.
Генерал Незнамов говорил: "Я не поставлю удовлетворительной отметки за пассивное решение задачи". Подполковник Марков утверждал, что при пассивном выполнении задач и даже при полумерах невозможен решительный успех; чаще это приводит к неуспеху и лишнему пролитию крови. Воинские качества: дисциплинированность, мужество, храбрость и другие - сами по себе для начальников не являются абсолютно ценными качествами; дисциплина должна быть сопряжена с разумностью, мужество - с силой воли и силой влияния на подчиненных, храбрость должна быть активной и должна быть связана с инициативой.
Теме инициативы особенно уделялось внимание. Инициатива на верхах командования и инициатива на всех его ступенях, до самой низшей включительно. На верхах командования, где ставятся задания и проводятся с намерением заставить противника действовать в зависимости от принятых ими решений; на низах - когда инициативой начальников разрушаются планы и намерения противника на тактических участках боя, когда захватываются тактические рубежи, когда противник становится в менее удобное положение и когда это используется для развития успеха. Инициатива - это постановка задач, диктуемых обстановкой в каждый момент боя. Активность - это выполнение этих задач.
Об активной храбрости, основанной на проявлениях инициативы, разговор был особенно серьезен. Высказывалось утверждение, что она легко может перейти в партизанство, даже помимо воли и сознания начальника, т.е. к действиям, имеющим чисто местное значение, без всякой связи с общими действиями и могущих привести хотя и к успехам, но коротким и местным, не приводящим к общему успеху. Ставилась дилемма: активная храбрость - партизанство или пассивное регулярство. Подполковник Марков высказывался горячо за предпочтение активной храбрости, однако, подчиненной общей задаче. "Чаще активное партизанство предпочтительней пассивного регулярства", - говорил он. Он утверждал, что регулярство очень часто создает и покрывает безответственность начальников. Приводились десятки примеров, когда "пассивное регулярство" приводило в лучшем случае к сохранению положения, а "активное партизанство" - к большим успехам.
Суворовский принцип "противник обходящий легко может быть сам обойден", находит свое решение, когда в полной мере осуществляются инициатива, активная храбрость, "партизанские" меры... При регулярстве в этом случае достаточно донести об обходе противника, принять пассивные меры и ждать распоряжений начальства.
В своих лекциях Марков призывал к заимствованию лучших традиций из наследия Румянцева, Суворова, Скобелева.
- Забудьте все теории, все расчеты. Помните одно: нужно бить противника и, выбрав место и время для удара, сосредотачивайте там наибольшее количество ваших сил… Весь ваш дух должен быть мобилизован на месте удара! – говорил он.
Молодым офицерам академии запомнилось его напутствие:
- Хотя я здесь призван уверять Вас, что ваше счастье за письменным столом, в науке, но я не могу, это выше моих сил; нет, ваше счастье в подвиге, в военной доблести, на спине прекрасной лошади. Идите туда, на фронт, и ловите ваше счастье!
Академическая молодёжь подняла своего преподавателя на руки.
За интеллигентность и эрудицию Марков получил среди своих сослуживцев уважительное прозвание «Профессор».
И об этом уникального ума и разнообразных дарований русском офицере «красный граф» А.Н. Толстой на страницах своего романа «Хождения по мукам» позволил себе выразиться следующим образом:
«На берегу вертелся на грязной лошадке небольшой человек с бородкой, в коричневой байковой куртке, в белой, глубоко надвинутой папахе. Грозя нагайкой, он кричал высоким, фатовским голосом. (…)
Марков был из тех людей, дравшихся в мировую войну, которые навсегда отравились ее трупным дыханием; с биноклем на коне или с шашкой в наступающей цепи, командуя страшной игрой боя, он, должно быть, испытывал ни с чем не сравнимое наслаждение. В конце концов он мог бы воевать с кем угодно и за что угодно. В его мозгу помещалось немного готовых формул о боге, царе и отечестве. Для него это были абсолютные истины, большего не требовалось. Он, как шахматный игрок, решая партию, изо всего мирового пространства видел только движение фигур на квадратиках.
Он был честолюбив, надменен и резок с подчиненными. В армии его боялись, и многие таили обиды на этого человека, видевшего в людях только шахматные фигуры. Но он был храбр и хорошо знал те острые минуты боя, когда командиру для решающего хода нужно пошутить со смертью, выйдя впереди цепи с хлыстиком под секущий свинец…» Как известно, бумага всё стерпит…
Последний раз С.Л. Марков читал лекции в Академии Генерального Штаба в 1916-м году, вернувшись на некоторое время с фронта.
Один из офицеров, слушателей Николаевской военной академии вспоминал в последствии:
«Аудитория напряженно ждет. Лекция обещает быть захватывающего интереса, лектор - молодой генерал, только что приехавший с турецкого фронта. Слухов о нем было много, но его еще никто повидал, ибо это была первая лекция.
Широко раскрытые двери аудитории; большими нервными шагами, быстро входит совсем молодой сухой генерал с резкими чертами худого нервного лица. Георгиевский крест, Георгиевская шашка, в руках серая папаха.
- Я - генерал Марков, приехал к вам с Кавказского фронта, будем вместе с вами беседовать по тактике, поменьше зубрежа; прошу на лекциях слушать, а главное, почаще меня останавливать; всякий вопрос, всякое несогласие несите сюда, ко мне, не оставляйте его при себе; дело военное - дело практическое, никакого трафарета, никакого шаблона.
Аудитория захвачена - она уже в руках у лектора. Способность управлять массами сказалась в полной мере. Резкие, подчас угловатые движения, приковывают к себе внимание слушателей. Образная речь, полная примеров из военной истории; громадный запас примеров из личного опыта японской и последней мировой войны. Всегда резкие умозаключения.
Аудитория с напряженным вниманием слушает нового лектора. Это не была лекция в общепринятом смысле слова. Пред аудиторией горел факел большого военного воодушевления. Поскольку смелы были выводы и умозаключения, постольку же смело они отдавались на суд, критику и возражения. С кафедры сверкала живая мысль, категорически порвавшая со всеми шаблонами прошлого и мятежно ищущая новых свободных путей. И молодая аудитория вместе со своим молодым лектором жила одной жизнью…»
Последнюю свою лекцию Марков закончил словами:
- Всё это, господа, вздор, только сухая теория! На фронте, в окопах – вот где настоящая школа. Я ухожу на фронт, куда приглашаю и вас!


                                                                                         Часть III

                                                                                      Бог Войны

                    Белей найди, чем Маркова рать!
                    Марина Цветаева

В начале января 1918 г. генерал Деникин принял командование над всеми частями Добровольческой Армии в Ростове и Таганроге. Начальником его штаба стал генерал Марков, на которого легла задача срочного завершения формирования частей и приведения их в боевую готовность. В связи с новыми формированиями неимоверно распухли штабы. Он потребовал их максимального сокращения, в соответствии с численностью их частей. Марков, в силу горячего характера, резких жестов и подчас не сдержанной речью производивший ошеломляющее впечатление на не знавших его Добровольцев, заходивших в штаб, стал грозой „штабной психологии", из-за чего неудовольствие им приняло такие формы, что Корнилов дважды говорил с генералом Деникиным о необходимости освобождения Сергея Леонидовича от занимаемого поста.
Позднее Антон Иванович замечал, что, находясь на штабной должности, Марков терпел много упрёков своей работе, но, стоило ему оказаться в бою, во главе своего полка, как он тотчас стал кумиром добровольцев: «У Маркова была одна особенность - прямота, откровенность и резкость в обращении, с которыми он обрушивался на тех, кто, по его мнению, не проявлял достаточного знания, энергии или мужества. Отсюда - двойственность отношений: пока он был в штабе, войска относились к нему или сдержанно (в бригаде), или даже нестерпимо (в ростовский период Добровольческой армии). Но стоило Маркову уйти в строй, и отношение к нему становилось любовным (стрелки) и даже восторженным (добровольцы). Войска обладали своей собственной психологией: они не допускали резкости и осуждения со стороны Маркова - штабного офицера; но свой Марков - в обычной меховой куртке, с закинутой на затылок фуражкой, помахивающий неизменной нагайкой, в стрелковой цепи, под жарким огнем противника - мог быть сколько угодно резок, мог кричать, ругать, его слова возбуждали в одних радость, в других горечь, но всегда искреннее желание быть достойными признания своего начальника…» Марков был храбрым офицером, всегда ведущим своих подчиненных в атаку и способным на самую неожиданную и отчаянную инициативу. Но не ради лихости, а ради выполнения боевой задачи, ради спасения людей. В Добровольческой армии его так и называли – «сплошной порыв без перерыва». Сергей Леонидович всегда был в самых горячих местах боя, совершенно не думая о собственной жизни. Один из «первопоходцев» свидетельствует:
«В походах можно было его видеть во всех местах колонны – впереди, сзади. Повсюду наводил порядок и знал почти всех в лицо… В бою метался повсюду, и где была заминка, шел вместе с цепями или же впереди их во весь рост с белой папахой на голове, и это так влияло на добровольцев, что у них, как они сами говорили, пропадал страх.
Под пулями никогда не кланялся и говорил: «Не бойтесь пули, предназначенная вам – она всё равно везде вас найдет… Позор страны должен смыться кровью её самоотверженных граждан». Для Маркова было так естественно подняться первому в цепи и просто сказать: «Отдохнули, ну, теперь еще одно усилие, вперед, в штыки…» – и быть впереди всех с винтовкой наперевес».
Как вспоминал генерал Деникин, когда в горячие минуты боя слышался обычный приказ Маркова: "Друзья, в атаку, вперед!" - то Офицерский полк, которым он командовал, люди, которых он вел на подвиг и смерть, поднимались без сомнений и колебаний.
Если Марков встречал бегущих, то он возвращал их в бой по-суворовски, словами: «А мне как раз нужна подмога, за мной!..» Солдаты с офицерами поворачивались и с удвоенной яростью снова шли в битву.
В феврале 18-го года, когда большевики вплотную приблизились к Ростову, генерал Корнилов, чтобы спасти армию, решил уходить на Кубань. Эвакуация Ростова была поручена С.Л. Маркову. Один из участников вспоминал, что город в ночь с 9-го на 10-ое февраля «был как вымерший — в окнах темно, холодный ветер несет снег и сухую пыль».
На центральной улице, между тем, царило оживление. Там распоряжался стремительный и не теряющий уверенности генерал Марков, чья неизменная высокая белая папаха была видна издалека. Редкие оружейные залпы и шум, производимый собравшейся колонной войск покрывал его громкий и твёрдый голос. Указав на стоящий неподалёку бронеавтомобиль, Марков скомандовал:
— Когда колонна двинется — взорвать его! У нас нет бензина!
В это время на несколько грузовых машин грузились пулемёты.
— Это еще что? – воскликнул генерал. - Да вы с ума сошли? Ведь я сказал, что у нас нет бензина — перегрузить на лошадей!
- Ваше Превосходительства, достать лошадей и повозок невозможно…
- Чушь! – резко ответил Марков и, подойдя к пожарному сигналу, прикрепленному к столбу, ударом разбил стекло. Не прошло и 15-ти минут, как из темноты примчалась пожарная команда.
— Стой! — приказал Сергей Леонидович. — Распрячь лошадей!
Бранд-мойор пытался протестовать, но безрезультатно. Пожарные стали в строй пулеметной команды 1-го офиц. батальона...
10-го февраля 1918 г., около Аксая, Белая Армия перешла на Другую сторону Дона, где генерал Корнилов решил остановиться и произвести реорганизацию армии.
Армия главным образом была сведена в три полка — Сводно-Офицерский, Корниловский и Партизанский (впоследствии Алексеевский).
Командиром Сводно-Офицерского был назначен генерал Марков. В этом полку четырехротного состава (примерно по 200 человек в роте) на положении рядовых оказались почти все офицеры (всего из 3689 участников 1-го Кубанского похода количество офицеров вдвое превышало количество нижних чинов). Принимая полк, Сергей Леонидович обратился к офицерам с речью:
— Здравствуйте, мои друзья! Немного же вас здесь! По правде говоря, из трехсоттысячного офицерского корпуса я ожидал увидеть вас больше. Но не огорчайтесь! Я глубоко убежден, что даже с такими малыми силами мы совершим великие дела. Приказом Верховного Главнокомандующего, имя которого хорошо известно всей России, генерала Корнилова, я назначен командиром Офицерского полка, который сводится из ваших трех батальонов, роты моряков и Кавказского дивизиона. Командиры батальонов переходят на положение ротных командиров, ротные командиры на положение взводных. Ну и тут вы, господа, не огорчайтесь: здесь и я с должности начальника штаба фронта фактически перешел на батальон! Не спрашивайте, куда и зачем идем, а то все равно скажу, что идем мы к черту на рога, за синей птицей!
Сразу после этих слов командир 1-го батальона, полковник Борисов, заявил:
— Я считаю для себя невозможным с должности командира полка перейти на роту!
— Полковник, вы мне не нужны! — резко оборвал его Сергей Леонидович и, повернувшись к полковнику Плохинскому, приказал: - Назар Борисович, примите роту!
Не останавливаясь на только что происшедшем инциденте, Марков продолжил:
—Штаб мой будет состоять из меня, моего помощника, полковника Тимановского и доктора Родичева, он же будет и казначей.
Далёкий от тщеславия сам, генерал Марков не признавал его у других. Свой офицерский полк он свел фактически в батальон. Никаких промежуточных инстанций между командиром полка и ротами. Все в строю, все на передовой линии и командир полка сам руководит боем.
- Вперёд, друзья!
Так начался беспримерный в истории 1-й Кубанский поход, названный «ледяным». Офицерский полк шёл походным порядком в авангарде армии, и всегда впереди - "в белой высокой папахе, черной куртке с белыми генеральскими погонами и брюках и сапогах русского фасона" – генерал С.Л. Марков…

                                                                                                ***

В начале декабря 1914-го года в 4-ю стрелковую бригаду генерала А.И. Деникина, позднее развернутую в 4-ю («железную») дивизию неожиданно прибыл никому не известный молодой полковник, только что получивший назначение начальником штаба бригады. Антон Иванович просил назначить на эту должность другого человека, но получил её С.Л. Марков.
К тому времени Сергей Леонидович сменил уже несколько мест службы. В самом начале войны он занял пост начальника Разведывательного отделения в Управлении генерал-квартирмейстера штаба Главнокомандующего армиями Юго-Западного фронта, начальником которого в то время был М.В. Алексеев. Находясь на этой должности, Марков вынес предложение по проведению опросов пленных, суть которого сводилась к тому, чтобы для эффективности упростить их процедуру и сделать анонимными. Вскоре после этого полковник был назначен начальником Управления генерал-квартирмейстера штаба Юго-Западного фронта, а через месяц переведен на должность начальника штаба 19-й пехотной дивизии 9-й армии, в составе которой он с 28 по 30 октября участвовал в блокаде крепости Перемышль, а с 30 октября по 26 ноября - во всех боях дивизии на Карпатах в районе Дуклинских проходов. «За отличия в боях в указанный период полковник Марков представлен мною к награждению мечами к ордену Святой Анны 2-й степени», - написал в дополнении к послужному списку Маркова начальник 19-й пехотной дивизии генерал-лейтенант Г.Ф. Янушевский.
Прибыв в 4-ю бригаду, Сергей Леонидович заявил, что «только что перенес небольшую операцию, пока нездоров, ездить верхом не может и поэтому на позицию не поедет». Генерал Деникин и штабные офицеры, изначально отнёсшиеся к вновь прибывшему «профессору» насторожённо, ещё более укрепились в этом мнении и с тем отправились к своим стрелкам, ведшим бой впереди города Фриштака. В разгар сражения, под непрекращающимся сильнейшим огнём к цепи подъехала огромная колымага, запряжённая парой лошадей. В ней с весёлым видом сидел С.Л. Марков.
- Скучно стало дома. Приехал посмотреть, что тут делается... – со смехом пояснил он.
По свидетельству Деникина «с этого дня лед растаял, и Марков занял настоящее место в семье "железной" дивизии"».
Примечательный эпизод, относящийся к этому времени, сохранился для нас в воспоминаниях военврача, которого судьба однажды свела на фронте с С.Л. Марковым:
«Входит хозяин дома и заявляет, что в соседней комнате лежит больной русский полковник, и просит посетить его. Мы вошли. В узенькой комнатке на кровати лежал бледный изможденный молодой человек с маленькой, французского типа бородкой. Мы представились друг другу. Это был Генерального штаба полковник С.Л. Марков.
- Вы ранены? - спросил я.
- Какой там! - с гримасой отчаяния возразил Марков. - Не так обидно было бы, если бы ранили, а то заболел подлейшей болезнью - аппендицитом, и, как колода, лежи вот, а там, в дивизии, не успел я уехать (уехал я третьего дня утром), а вечером полк потерял половину состава. Ай, не могу я так лежать. Завтра уеду. Иначе все погубят, все, все.
Больной, корчась от боли, приподнялся в постели.
- Куда вам ехать? Помилуйте, на вас лица нет.
- Надо ехать, надо! - с энергией возразил он.
Оказалось, в это время полковник Марков состоял начальником штаба одной из наших боевых пехотных дивизий.
На другой день я встретил его в г. Ржешуве в коридоре суда, в котором расположился штаб 8-й армии.
Он опирался на костыль. Вид у него был, что называется, "краше в гроб кладут".
- Что вы здесь делаете, господин полковник? - в изумлении спросил я.
- Не могу я здесь сидеть, не могу лечиться, когда моя дивизия гибнет, еду туда, а они не пускают! - с энергией и силой возмущенного говорил он, а сам в изнеможении прислонился к стене, и холодный пот крупными каплями выступил у него на лбу.
Я пошел отыскивать генерал-квартирмейстера 8-й армии, милейшего графа Г.
- Ради Бога, отговорите, не пускайте полковника Маркова в дивизию, - попросил я. - Видимо, это ценный человек. Ведь даром погибнет.
- Да что с ним поделаешь?! Доктора говорят, что ему необходимо сделать операцию, иначе смерть, а он слышать ничего не хочет, точно помешанный, настойчиво просится в дивизию. А человек драгоценный, герой.
В тот же день я уехал в командировку».
На должности начальника штаба Марков пробыл два с лишним месяца. За это время Высочайшим приказом Сергей Леонидович был награжден орденом Святого Владимира 3-й степени и мечами к имеющемуся ордену Святой Анны 2-й степени.
В феврале 15-го года бригада Деникина переживала нелёгкое время. Сам Антон Иванович вспоминал:
«Бригада, выдвинутая далеко вперед, полукольцом окружена командующими высотами противника, с которых ведут огонь даже по одиночным людям. Положение невыносимое, тяжкие потери, нет никаких выгод в оставлении для нас на этих позициях, но... соседняя 14-я пехотная дивизия доносит в высший штаб: "кровь стынет в жилах, когда подумаешь, что мы оставим позицию и впоследствии придется брать вновь те высоты, которые стоили нам потоков крови"... И я остаюсь. Положение, однако, настолько серьезное, что требует большой близости к войскам; полевой штаб переношу на позицию - в деревню Творильню. /.../ В такую трудную минуту тяжело ранен ружейной пулей командир 13-го стрелкового полка, полковник Гамбурцев, входя на крыльцо штабного дома. Все штаб-офицеры выбиты, некому заменить. Я хожу мрачный из угла в угол маленькой хаты. Поднялся Марков.
- Ваше Превосходительство, дайте мне 13-й полк.
- Голубчик, пожалуйста, очень рад!
У меня у самого мелькала эта мысль. Но стеснялся предложить Маркову, чтобы он не подумал, что я хочу устранить его от штаба. С тех пор со своим славным полком Марков шел от одной победы к другой. /.../ Он не жил, а горел в сплошном порыве».
Однако, "мертвая линия старшинства" не позволяла Маркову "законно" принять командование - в кандидатских списках на принятие командования полком он стоял во втором десятке. Только 9 месяцев спустя после принятия временного командования, Сергей Леонидович был официально утверждён на этой должности.
По свидетельству Деникина в этот сложнейший период единственный раз довелось ему видеть Маркова «совершенно подавленным, когда весною 1915 года под Перемышлем он выводил из боя остатки своих рот, весь залитый кровью, хлынувшей из тела стоявшего рядом командира 14-го полка, которому осколком снаряда оторвало голову».
Как и на фронте русско-японской войны, Марков был отмечен многими, но теперь более высокими боевыми наградами. Командуя полком, он проявлял доблесть, сделавшую впоследствии его имя легендарным. Всегда со своими стрелками, неизменно во главе полка, он личным примером показывал образец служения Родине. В июле 1915 года за бой под Творильней Марков был награжден орденом Святого Георгия 4-й степени. В августе последовало награждение Георгиевским оружием. Марков мог с гордостью носить свои высокие боевые награды, зная, что ими в не меньшей степени гордятся его подчиненные. Однажды он высказал честолюбивую мысль:
- Теперь или орден 3-й степени, или деревянный крест!
Генерал Деникин вспоминал о его участии в Первой Мировой: «Марков шел в арьергарде и должен был немедленно взорвать мост, кажется, через Стырь, у которого столпилось живое человеческое море. Но горе людское его тронуло, и он шесть часов еще вел бой за переправу, рискуя быть отрезанным, пока не прошла последняя повозка беженцев.
Он не жил, а горел в сплошном порыве.
Однажды я потерял совсем надежду увидеться с ним… В начале сентября 1915 г., во время славной для дивизии первой Луцкой операции, между Ольшой и Клеванью, левая колонна, которою командовал Марков, прорвала фронт австрийцев и исчезла.
Австрийцы замкнули линию. Целый день не было никаких известий. Наступил вечер. Встревоженный участью 13-го полка я выехал к высокому обрыву, наблюдая цепи противника и безмолвную даль. Вдруг, издалека, из густого леса, в глубоком тылу австрийцев раздались бравурные звуки полкового марша 13-го стрелкового пока. Отлегло от сердца.
- В такую кашу попал, - говорил потом Марков, - что сам черт не разберет - где мои стрелки, где австрийцы; а тут еще ночь подходит. Решил подбодрить и собрать стрелков музыкой.
Колонна его разбила тогда противника, взяла тысячи две пленных и орудие и гнала австрийцев, в беспорядке бегущих к Луцку».
В октябре 1915 года 4-я стрелковая дивизия в районе Чарторыйска, прорвала фронт противника на протяжении 18 верст и на 20 с лишним верст вглубь. Не имея резервов, Брусилов не решался снять войска с другого фронта, чтобы использовать этот прорыв. Между тем, противник бросил против «железной» все свои резервы. Не теряющий бодрости, Марков, бывший в авангарде, докладывал по телефону Антону Ивановичу:
- Очень оригинальное положение. Веду бой на все четыре стороны света. Так трудно, что даже весело стало.
Бои под Журавиным, Горыньей, Перемышлем, Луцком, Чарторыйском прославили имя полковника Маркова, никогда не терявшим самообладания и действовавшего дерзко и неожиданно для противника. Тогда же Сергей Леонидович был представлен начальником дивизии к чину генерал-майора, но из-за своей молодости не получил его.
Более года находился Сергей Леонидович во главе 13-го стрелкового полка, сроднившись за это время не только со своими офицерами, но и со стрелками, многих из которых он знал в лицо. В боевые будни, несмотря на всю их напряженность, Марков оставлял место и празднику, и заботе о своих стрелках. Незадолго до Пасхи в приказе по полку он писал: «Обходил сегодня окопы семи рот, с особенным удовольствием прошел по 9-й роте, все окопы украшены ветвями, имеют веселый праздничный вид. Сердечно благодарю от лица службы командующего 9-й ротой прапорщика Мельтцера за его заботы о вверенных ему стрелках». Во время праздника русские и австрийские солдаты вышли навстречу друг другу – это был первый случай, свидетельствующий о пока намечающимся лишь падении дисциплины…
После многократных отказов Ставка вынудила Маркова повторно принять должность начальника штаба дивизии, а весной 1916-го года Сергей Леонидович оказывается уже на Кавказском фронте, вступив в должность начальника штаба 2-й Кавказской казачьей дивизии в чине генерал-майора. Отсюда осенью того же года Марков был вызван читать лекции в открывшуюся Николаевскую академию Генерального штаба, где пробыл до начала 1917 года…


                                                                                                Часть IV

                                                                            Шпага генерала Корнилова

                    Как в Новодмитревской, снегом занесены,
                    Мокрые, скованы льдом —
                    Шли мы безропотно, дралися весело,
                    Грелись холодным штыком.
                    Солдатская песня Марковцев

21 февраля 1918 года под селением Лежанка на границе Ставропольской губернии Офицерский полк выдержал первый серьезный бой, имевший огромное нравственное значение для Добровольческой армии. Марковцы показали, что лучший способ разбить большевиков - решительное наступление не останавливаясь перед естественными преградами. Имея силы в 2 полка и 2 батареи 39-й пехотной дивизии и защищая мост через реку Средний Егорлык энергичным артиллерийским огнем, большевики не ожидали, что Марковцы, наступавшие длинной цепью, как на параде, "шагом, выровнявшись, винтовки у ноги", бросятся прямо в реку (1-я Офицерская рота) и, не останавливаясь, далее вперед. Другая рота во главе с Марковым бросилась на мост, и через несколько минут Лежанка была в руках у белых. В этом бою большевики оставили убитыми 540 человек, потери добровольцев составили всего 3 человека 1-й офицерской роты.
После этого боя Добровольческая армия делала многоверстные переходы по Кубани, и переправы через реки для добровольцев стали обыденным делом: 4 марта 1918 года в бою под станицей Кореновская, в котором со стороны большевиков участвовало 10000 человек с двумя бронепоездами и многочисленной артиллерией, полк Маркова совершил такой же подвиг, обойдя станицу с левого фланга. Задача взять Кореновскую во что бы то ни стало (иначе невозможно было идти дальше к Екатеринодару, находившемуся уже в 70 верстах), была выполнена. Сохранились воспоминания очевидца об этой операции:
«Под стан. Кореновской шёл тяжелый бой. Попытки белых сломить красных не удаются - большевики упорны и бросают в бой новые резервы, у белых резервов нет. Подъехавший ген. Корнилов, обращаясь к ген. Маркову, говорит:
- Сергей Леонидович, кажется придётся нам здесь ночевать?
- Ночевать не будем! - бодро отвечает Марков.
Он, не обращая внимания на огонь противника, перебежками добирается до передовой цепи.
— Жарко? - кричит ген. Марков.
— Жара! Да вот патронов нет! - сразу ответило несколько голосов.
— Вот нашли чем утешить! В обозе их тоже нет. По сколько есть?-
— Десять, пятнадцать, двадцать... - в разнобой ответили ему.
— Ну, это ещё не так плохо! Вот если одни штыки, то будет хуже.
— Ну, а теперь в атаку, добывать патроны! - и первый бросается вперёд.
Подобные сцены происходили нередко…»
Надо заметить, что, как и многих офицеров, Маркова, всегда устремлявшегося в самую гущу боя, в самые опасные его места, весьма беспокоило аналогичное стремление Верховного Главнокомандующего. Склонный к фатализму генерал Корнилов имел привычку наблюдать все бои, избрав наблюдательный пункт в самой опасной точке, стоя под огнём, который то и дело поражал находившихся рядом с ним людей. Сергей Леонидович, видя это, не раз нападал на штаб:
- Уведите вы его, ради Бога! Я не в состоянии вести бой и чувствовать нравственную ответственность за его жизнь!
- А вы сами попробуйте… - слышался ответ.
Перед каждым сражением Марков появлялся перед своими рядовыми офицерами, приветствуя их:
- Здравствуйте, мои друзья!
Один из них впоследствии вспоминал:
«Уже почти с первых дней мы, добровольцы, от рядового до командиров, сразу преисполнились глубоким уважением к нему. В отдаваемых им приказаниях он был резок, в выполнении требователен. Он сам за всем наблюдал. Его можно было видеть повсюду - в боях, на самых важных участках, он был там и брал на себя руководство. Где появится генерал Марков, - это означало, что именно тут пункт тяжести, и каков бы он ни был, и каким неразрешимым не казался бы, он своей напористостью заставлял его преодолеть. Добровольцы сразу поверили в генерала Маркова и шли за ним, и не существовало для них преград, когда Марков шел с ними в бой, которых нельзя было преодолеть. Казалось, что не мы, а он, титан, схватился с врагом, а мы - только молчаливые зрители. Как в дневных походах, так и в ночных передвижениях - Марков и тут, Марков и там, и слышится его резкий, повелительный голос, дающий те или иные распоряжения или указания. Его характерная фигура в белой, сильно пожелтевшей папахе, в темно-серой, штатского покроя, ватой подстеганной до колен куртке, с генеральскими погонами, с плетью в правой руке, часто резко поднимавшейся с угрозой, иногда не только рассекавшей воздух, но и ложившейся по плечам, появлялась перед нами в совершенно неожиданных для нас местах, на невысоком, но крепко сложенном коне».
Один из самых ярких эпизодов Ледяного похода - переход Офицерского полка под станицей Ново-Дмитриевской, движение на которую было предпринято 15 марта с целью соединения с Кубанской армией. Всю ночь накануне лил дождь, дороги превратились в грязное месиво, в котором увязали люди и лошади. Люди вымокли до нитки и с трудом переставляли ноги в налитых водою, отяжелевших сапогах. Следом ударил мороз, замела ледяная вьюга, одежда стала покрываться ледяной коркой, обессилевшие лошади падали, увязая в выпавшем по колено снегу. Путь добровольца преградила река Чёрная, мост через которую оказался смыт. На противоположном берегу её стояли большевики. Корнилов разослал конных офицеров искать переправу, но таковая не находилась. Тогда Марков первым бросился в ледяную воду:
- Вперед, за мной! - и вброд перешел реку. Следом за своим командиром перебралась на другой берег 1-я офицерская рота.
- Всех коней к мосту, полк переправлять верхом и на крупах! – приказал Сергей Леонидович.
Через некоторое время подтянулся весь полк.
- Сыровато! – встретил генерал своих подчинённых.
Офицерский полк, развернувшийся против станицы, оказался в одиночестве, так как переправа остальных частей требовала времени, а отряд генерала Покровского, шедший с другой стороны, не подошёл, сочтя невозможным двигаться в таких погодных условиях (это и спасло большевиков от окружения). Между тем, окончательно стемнело. Оценив ситуацию, Сергей Леонидович решил:
- Ну вот что. Ждать некого. В такую ночь без крыш тут все подохнем в поле. Идём в станицу! – и под жесточайшим огнём противника бросился со своим полком в атаку.
«Полузамёрзшие, держа в онемевших руках винтовки, падая и проваливаясь в густом месиве грязи, снега и льда, офицеры бежали к станице, ворвались в неё и перемешались в рукопашной схватке с большевиками: гнали их потом до противоположной окраины, встречаемые огнём чуть не из каждого дома, где засели и грелись не ожидавшие такой стремительной атаки и не успевшие построиться красногвардейцы…» - вспоминал генерал Деникин.
В Ново-Дмитриевской Добровольческая армия, соединившись с Кубанской и увеличившись почти до 6000, провела целую неделю. При переформировании частей генерал Марков получил в командование 1-ю Отдельную пехотную бригаду: к его Офицерскому полку был придан 1-й Кубанский стрелковый полк, две батареи артиллерии, 1-я инженерная рота. У кубанцев-добровольцев, от рядового до командира, Марков сразу же снискал любовь, преданность и веру, те же чувства, что и в родном полку. Генерал сам входил во все дела бригады, во все детали, чтобы быть в курсе любого вопроса. Но не только требовательность и строгость отличала его, но и то, что умел в любой нужде защитить своих подчиненных, интересы своей бригады. Нравились его витиеватые шутки, на которые он был мастер. Сам Сергей Леонидович скромно объяснял свое влияние не своими талантами, а только тем, "что живет жизнью солдат и разделяет все опасности со своими подчиненными".
И его подчинённые были достойны своего командира. В боях и походах выковывался облик Марковцев как самоотверженных рыцарей Белой Идеи, познавших всю глубину мистической сущности своей борьбы и стремящихся к воскресению России ценой собственной жизни. Это нашло свое выражение и в их форме: полковой значок - черный флаг с крестом Андрея Первозванного, чёрная одежда и погоны как траур по порабощённой России и презрение к преходящим жизненным благам, белая кайма на погонах и белый верх фуражки – надежда на жизнь вечную и веру в воскресение России. Эта форма настолько отличалась от формы других белых частей и внушала такой ужас противнику, что часто массы красноармейцев в панике бежали, не сделав и единого точного выстрела – столь панический страх вызывали у них марширующие идеально ровные шеренги Марковцев в черной форме с белыми фуражками.
Идея самопожертвования во имя спасения Родины доходила у Марковцев даже до особого стремления к героической смерти. Они искренне верили, что своей смертью они могут спасти Россию. Один из офицеров Марковского полка так описал это стремление и эту жизненную философию жертвенного подвижничества Марковцев:
«У всякого полка есть своя физиономия. Неистощим задор и молодечество дроздовцев. Непоколебимо спокойное мужество, неотвратимый порыв корниловцев. Есть еще один полк. Странен и неповторим его облик. Строгая, простая без единого украшения черная форма, белеют лишь просветы да верхи фуражки. Заглушенный, мягкий голос.
Замедленные тихие движения. Точно эти люди знают какую-то тайну. Точно обряд какой-то они совершают, точно сквозь жизнь в обеих руках проносят они чашу с драгоценным напитком и боятся расплескать ее.
Сдержанность – вот отличительная черта этих людей, которых провинциальные барышни давно очертили «тонные марковцы». У них есть свой тон, который делает музыку, но этот тон – похоронный перезвон колоколов, и эта музыка – «
De profundis» (начальные слова 130-го «похоронного» псалма» - Е.С.). Ибо они действительно совершают обряд служения неведомой прекрасной Даме – той, чей поцелуй неизбежен, чьи тонкие пальцы рано или поздно коснутся бьющегося сердца, чье имя – смерть. Недаром у многих из них четки на руках: как пилигримы, скитающиеся в сарацинских песках, мыслью уносящиеся к далекому Гробу Господню, так и они, проходя крестный путь жертвенного служения Родине, жаждут коснуться устами холодной воды источника, утоляющего всех. Смерть не страшна. Смерть не безобразна. Она – прекрасная Дама, которой посвящено служение и которой должен быть достоин рыцарь.
И Марковцы достойны своей Дамы: они умирают красиво… Будет время, под благовест кремлевских колоколов преклонят перед Добровольческими полками – Дроздовским, Корниловским и Марковским – свои венчальные головы двуглавые орлы старинных знамен. И поблекнут старые девизы, и на скрижали истории будут вписаны новые. Тогда девизом Марковского полка будет: «
Ave, patria, morituri te salutant» («Радуйся, Родина, идущие на смерть приветствуют тебя» – Е.С.), а на братской могиле павших Марковцев начертано будет: «Те, кто красиво умирают».
В знак своего особого мистического призвания и распятия собственной воли некоторые Марковцы носили монашеские четки, полученные ими в июне 1919 года в женском монастыре под Белгородом как благословение: «Необычно было видеть Марковцев с монашескими чётками на руке. Те, кто их носил – носил с достоинством. Говорили – принадлежность формы Марковцев. Но это не привилось – начальство полка отнеслось не серьезно – оно не огласило этот глубокий по смыслу факт по полку, предало его забвению. Может быть потому, что знало – в разгаре жестокой борьбы невольно глохнет голос Христианской совести, ожесточается сердце и неизбежны нарушения долга, связанного с ношением чёток. Молчал о благословении и полковой священник. Но о них не все забыли: были, которые в своей жизни и поступках мысленно перебирали шарики чёток…»
А уже позднее один из офицеров размышлял: «Для воссоздания армии мы должны образовывать новые кадры не воинов просто, но духовных рыцарей. Не служба просто, но подвижничество должно лежать в основе нашей жизни… Выше идеала единой России (и большевики стремятся к единой России) стоит идеал правды и добра, за который мы боремся… Не пора ли поставить вопрос о чистом добровольчестве, об ордене духовных рыцарей, куда принимают только после искуса?».
Марковцы в определённой степени стали первыми рыцарями, приближенными к этому типу, типу «рыцарей-монахов, принесших свою волю, свою кровь и свою жизнь на алтарь служения России», как пишет современный автор.
 


                                                                                                   

 

 

«Мое настроение выжидательное; я боюсь за армию; меня злит заигрывание с солдатами, ведь это разврат и в этом поражение. Будущее трудно угадать; оно трезво может разрешиться, (если лишь) когда умолкнут страсти. Я счастлив буду, если Россия получит конституционно-демократический строй и пока не представляю себе Россию республикой…» - записал С.Л. Марков в своём дневнике в марте 17-го года. Отречение Николая II произвело на него большое впечатление. Впоследствии генерал не раз подчеркивал, что является монархистом и видит будущее устройство России как конституционной монархии.
В феврале генерал Марков получил должность 2-го генерал-квартирмейстера при Ставке, начальником штаба которой стал А.И. Деникин. Сергей Леонидович лояльно служил Временному правительству, но раздражение против него нарастало с каждым днём. «Погубят армию эти депутаты и советы, а вместе с ней и Россию…» - записывает он в дневнике. Марков говорил, спорил, ругался, "ублажал", по собственному выражению, "полуграмотных в военном деле чинов комитета" и "несведущих, фантазирующих, претендующих на особую роль комиссаров". Служба в Ставке также была не по нутру энергичному Маркову:
- Не по мне эта штабная служба. Святое дело строй, но где же он? - говорил Сергей Леонидович. - Кажется, снял бы свои генеральские погоны и бросил бы в лицо этим негодяям, погубившим русскую армию... Но надо подождать…
Дисциплина в армии рушилась на глазах, выступления солдат, нападения и аресты офицеров, погромы стали едва ли не нормой. Очередной бунт вспыхнул в Брянске. Генерал Деникин вспоминал: «Настроение в городе было крайне возбужденное. Марков неоднократно выступал в многочисленном совете военных депутатов, и после бурных, страстных и иногда крайне острых прений ему удалось достигнуть постановления о восстановлении дисциплины и освобождении 20 арестованных. Однако, после полуночи несколько вооруженных рот двинулись на вокзал для расправы с Марковым, Большаковым и арестованными. Толпа бесновалась. Положение грозило гибелью. Но находчивость Маркова спасла всех. Он, стараясь перекричать гул толпы, обратился к ней с горячим словом. Сорвалась такая фраза:
- ...Если тут был кто-нибудь из моих железных стрелков, он сказал бы вам, кто такой генерал Марков!
- Я служил в 13-м полку, - отозвался какой-то солдат из толпы.
- Ты?!
Марков с силой оттолкнул нескольких окружавших его людей, быстро подошел к солдату и схватил его за ворот шинели.
- Ты? Ну так коли! Неприятельская пуля пощадила в боях, так пусть покончит со мной рука моего стрелка...
Толпа заволновалась еще больше, но уже от восторга. И Марков с арестованными при бурных криках "ура" и аплодисментах толпы уехал в Минск».
Сам Сергей Леонидович писал в дневнике:
«Вместо Минска, куда меня приглашали на митинг в качестве оратора, поехал по приказанию командарма во 2-й Кавказский корпус. Видел Бенескула, принявшего управление корпусом из рук прапорщика Ремнева. Затем отправился в Залесье, где был собран корпусной комитет 2-го Кавказского корпуса... Получил от него полное осуждение роли Ремнева и 2-й Кавказской гренадерской дивизии... Ушел при криках овации по моему адресу...»
Через два дня стало известно о самоубийстве генерала Бенескула. Офицеры штаба 2-го Кавказского корпуса обвинили в этой трагедии Маркова и решили написать три письма одинакового содержания генералу Мехмандарову, Сергею Леонидовичу и госпоже Бенескул, давая последней право напечатать письмо в газетах. Марков был потрясён: «Мне в первый раз в жизни сказали, что я убийца. Не выдержал, сделалось дурно, самосознание говорит, что я виновен. Не надо было говорить Бенескулу о некорректности его принятия корпуса из рук прапорщика Ремнева. Я должен был знать его слабость духа, воли, его мягкость. Вечером собрались все наши комитеты и многочисленная публика; я пришел, и, заявив, что я убийца, просил судить меня. Через несколько времени за мной прибежали офицеры и солдаты с просьбой выслушать их постановление. Мое появление, чтение постановления, в котором говорилось, что я поступил, как честный солдат и генерал, и мой уход - сплошная овация всего собрания. И все же это великий урок на будущее».
Временное правительство неустанно повторяло лозунг о «войне до победного конца», но конец этот становился всё более сомнительным. «Я верю, что все будет хорошо, но боюсь - какой ценой? – читаем мы в дневнике Маркова. - Мало говорить - война до победного конца, но надо и хотеть этого...»
В конце мая 1917 года, после назначения командующим Западным фронтом генерала Деникина, Марков был назначен начальником штаба Западного фронта. Вместе с командующим он пережил драму июньского наступления, окончившегося полной неудачей из-за разложения армии.
После назначения генерала от инфантерии Л.Г. Корнилова Верховным Главнокомандующим в июле 1917 года на его прежнюю должность командующего Юго-Западным фронтом был назначен генерал Деникин. Вслед за ним, на должность начальника штаба Юго-Западного фронта, был переведен и Марков. В это же время Сергей Леонидович был произведен в генерал-лейтенанты.
В августе 17-го Марков полностью поддержал выступление генерала Корнилова, на которого возлагали надежды все наиболее здоровые силы русского общества. Не участвовав в нем прямо, Деникин, Марков и несколько офицеров штаба сделали запрос в Ставку с предложением помощи, высказывая тем самым поддержку Корнилову и его программе вывода армии и страны из кризиса. Деникин, в числе других командующих фронтов, отправил наиболее резкую телеграмму в адрес Временного правительства, в которой целиком встал на сторону Корнилова. Одновременно послал телеграмму правительству и Марков, выражая солидарность с высказанными Деникиным положениями. Однако Керенский объявил Главнокомандующего и поддержавших его офицеров мятежниками.
Ожидая исхода противостояния, Марков, по свидетельству Деникина, каждый вечер собирал офицеров генерал-квартирмейстерской части для доклада оперативных вопросов на этот день. 27-го он знакомил их со всеми известными нам обстоятельствами столкновения и нашими телеграммами и не удержался, чтобы в горячей речи не очертить исторической важности переживаемых событий, необходимости поставить все точки над "
i" и оказать полную нравственную поддержку генералу Корнилову…»
Увы, драма «корниловского мятежа» окончилась победой Керенского, оказавшейся на деле поражением России и самого Временного правительства, которое через какие-то два месяца будет смещено большевиками…
За попытку вооруженного восстания против Временного правительства генералы Деникин, Марков и генерал-квартирмейстер штаба генерал-майор М.И. Орлов были арестованы по приказанию комиссара Юго-Западного фронта и заключены в Бердичевскую тюрьму. Вскоре была ликвидирована и Ставка Верховного главнокомандующего, а участники Корниловского выступления во главе с самим генералом были заключены в городе Быхов Могилевской губернии…


                                                                                            Часть V

                                                                                 Ангел-Хранитель

                    Как под Медведовкой лихо-то дралися:
                    Марков там был, генерал…
                    С ним в бронированный поезд ворвалися,
                    И большевик побежал.
                    Солдатская песня Марковцев

- Чёрт знает что! Попадёшь к шапочному разбору! – нервничал генерал Марков, оставленный для охраны раненых, которых неминуемо ждала изуверская расправа в случае захвата обоза большевиками, на левом берегу Кубани, в то время как основные силы белых переправились на другой берег и повели наступление на Екатеринодар, занятый многократно превосходящими силами красных.
За несколько дней до этого Марковцы одержали очередную блистательную победу: была взята станица и станция Георгие-Афипская. Бригада Маркова ворвалась в станицу с востока, совместно с другими частями разгромив до 1000 человек красных и захватив до 700 артиллерийских снарядов. Путь на Екатеринодар, к которому добровольцы обращали полные надежды взоры, надеясь закрепиться в нём и, наконец, обрести твёрдую почву под ногами, был открыт. Паромной переправой через Кубань распоряжался Сергей Леонидович, чью высокую фигуру в неизменной белой папахе вновь видели повсюду.
Взять Екатеринодар силами двух третей и без того немногочисленной Добровольческой армии не удалось, и Корнилов принял решение бросить в бой резерв – части бригады Маркова.
- Чёрт знает что! – на ходу ругался Сергей Леонидович, размахивая нагайкой. – Раздёргали мой Кубанский полк, а меня вместо инвалидной команды к обозу пришили. Пустили бы сразу со всей бригадой – я бы уж давно в Екатеринодаре был!
- Не горюй, Серёжа, - ответил на это генерал Романовский, близкий друг Маркова. – Екатеринодар от тебя не ушёл.
В ожидании штурма артиллерийских казарм на подступах к городу, в глубокой канаве, под проливным дождём вражеских пуль Сергей Леонидович нервно прохаживался взад-вперёд, обмениваясь короткими фразами с полковником Тимановским, не выпускавшим изо рта своей знаменитой трубки. Наконец, последовал долгожданный приказ, однако, части замешкались.
- Ну, видимо, без нас дело не обойдётся, - решил Марков и, мгновенно очутившись на насыпи, бросился к цепям: - Друзья, в атаку, вперёд!
И, как бывало не раз, увлекаемые примером командира, Добровольцы поднялись и ринулись за ним. Артиллерийские казармы были взяты.
На четвёртый день боёв, силы белых оказались на исходе, темпы атак слабели, число раненых перевалило за полторы тысячи, боеприпасов не хватало катастрофически, уже погибли многие командиры, в числе которых любимец Корнилова, командир Корниловкого полка, капитан М.О. Неженцев. Главнокомандующий собрал совещание, на котором предстояло решить, что делать дальше. Присутствовали генералы Алексеев, Деникин, Романовский, Марков, Богаевский и кубанский атаман Филимонов. Измученный непрерывными боями Сергей Леонидович склонил голову на плечо Романовского и заснул. Кто-то толкнул его. Марков поднял голову:
- Извините, Ваше Высокопревосходительство, разморило – двое суток не ложился…
Осунувшийся, мрачный Корнилов произнёс глухим голосом:
- Положение действительно тяжёлое, и я не вижу другого выхода, как взятие Екатеринодара. Поэтому я решил завтра на рассвете атаковать по всему фронту. Как ваше мнение, господа?
Это предложение поддержал только генерал М.В. Алексеев, остальные высказались против, чувствуя, что новый штурм на следующий день окажется уже за гранью человеческих возможностей и повлечёт катастрофу. Тогда Михаил Васильевич предложил компромисс: отложить штурм на день, дабы дать войскам необходимую передышку. Корнилов согласился:
- Итак, будем штурмовать Екатеринодар на рассвете 1-го апреля.
Вернувшись в свой штаб, Марков сказал своим подчинённым:
- Наденьте чистое бельё, у кого есть. Будем штурмовать Екатеринодар. Екатеринодара не возьмём, а если и возьмём, то погибнем.
На следующий день неприятельский снаряд угодил в здание фермы, где, несмотря на все отговоры, находился Главнокомандующий. Генерал Корнилов погиб.
Встал вопрос, кто заменит Корнилова и выведет армию из создавшегося положения? Называли два имени – А.И. Деникин и С.Л. Марков. За последнего ратовала молодёжь. Генерал Корнилов ещё перед выходом в поход, назначил своим заместителем Деникина. М.В. Алексеев, как Верховный Руководитель Армии, утвердил это назначение.
Молодёжь осталась недовольна и продолжала этот вопрос дебатировать и переживать. Узнав об этом, Марков тотчас обратился в строю к своей бригаде, как бы отвечая на этот волнующий всех, вопрос:
— Армию принял генерал Деникин. Бояться за её судьбу не приходится. Этому человеку я верю больше чем самому себе!
После этого все дебаты прекратились.
1-го апреля, чтобы выйти из окружения, начался спешное отступление морально подавленной армии, потерявшей в бою за Екатеринодар около половины своего состава.
3-го апреля, у станции Медведовской армия должна была пересечь железную дорогу, где действовали красные бронепоезда. От этого зависела дальнейшая судьба армии. Операция была поручена генералу Маркову. Оставив свою бригаду в одной версте от переезда, он с несколькими разведчиками поскакал вперед.
Войдя в железнодорожную будку, расположенную у переезда Марков приказал разоружить и связать находившихся там 3-х человек и послал приказание бригаде двигаться вперёд и остановиться в шагах двухстах от железной дороги. В это время раздался телефонный звонок, Сергей Леонидович снял трубку:
— Кто говорит?
— Станция Медведовская. Что, не видать кадетов?
— Нет, всё тихо.
- У нас на станции стоят два бронепоезда. Может, прислать один к переезду на всякий случай?
— Пришлите, товарищи, - тотчас откликнулся Марков. - Оно будет вернее!
Окончив разговор, Сергей Леонидович спешно установил два орудия у полотна железной дороги для встречи бронепоезда. Едва тот приблизился, генерал, сняв свою белую папаху, бросился к паровозу:
- Поезд, стой! Раздавишь, сукин сын!
— Кто на пути? - окликнули с бронепоезда.
— Разве не видишь, что свои?
Поезд остановился, и Марков, схватив у одного из стрелков гранату, бросил её в топку и крикнул, отбегая:
— Орудие — огонь!
Первый снаряд попал в колёса паровоза, второй в самый паровоз. Большевики открыли огонь из ружей и пулемётов.
Штабс-капитан Ларионов вспоминал:
«В это время штабс-капитан Шперлинг дернул за боевой шнур, паровоз был в перекрестии его панорамы... С треском ахнула граната по паровозу, и сразу крики и тревожные голоса прокатились по бронепоезду. А через секунду несколько пулеметов с платформ и орудия выплюнули струи пуль и картечи... Свист, треск, грохот, крики пошли по степи... Вспышки яркого огня озаряли на миг пригнувшиеся фигуры в шинелях, метавшихся по степи лошадей, повозок без седоков, кухни...
Но среди суматохи, под роем пуль штабс-капитан Шперлинг спокойно всаживает вторую гранату в паровоз: он завалился в облаках пара... потом по платформам...»
- Вперед! — скомандовал Марков, выскочив на самое полотно.
— Ура! – откликнулись из темноты добровольцы.
«И тогда со всех сторон бросились к поезду «Марковцы», - вспоминал генерал Деникин. – С ними их генерал. Стреляли в стенки вагонов, взбирались на крышу, рубили топорами отверстия и сквозь них бросали бомбы…»
В ходе короткого боя команда бронепоезда, состоявшая из матросов, погибла полностью.
— Снаряды. Перегружать снаряды. Повозки сюда, — кричал генерал Марков.
Штабс-капитан Ларионов писал: «…Снаряды — жизнь армии, снаряды — всеобщее спасение. Грохочут подводы, сворачивая на пахоту...
Светает... На востоке разорвалась мгла. Справа в предрассветном тумане дымятся новые подходящие бронепоезда, идут цепи красных...
Пулеметы стучат в степи... начинается арьергардный бой. 2-ое орудие отвечает броневикам...
Капитан Шаколи, курсовой офицер Михайловского артиллерийского училища, сам за панорамой. Он тяжело ранен в плечо, но, несмотря на приказание полковника Миончинского, не покидает орудие.
Последние повозки лазарета галопом, уже под пулеметом, проскакивают переезд.
«Победа» — на лицах у всех: «Победа». «Победа», — разнеслось и по лазарету. Радостны бледные лица страдальцев...
Утренний ветерок полощет черный значок генерала Маркова... Бодрый и веселый, провожаемый словами восторга и приветствия, скачет он с разведчиками в голову колонны…
Армия генерала Корнилова вырвалась из кольца... Мудрой решимостью генерала Деникина и безграничной доблестью генерала Маркова она была спасена от распыления и гибели…»
- Не задет? – спросил Антон Иванович, обнимая Маркова.
- От большевиков Бог миловал, - улыбнулся Сергей Леонидович. – А вот свои палят, как оглашенные. Один выстрелил над самым моим ухом – до сих пор ничего не слышу.
Дорога открыта и армия спасена. Было взято 360 орудийных снарядов, около 100000 ружейных патронов, пулемётные ленты, продукты питания, т.е. то, что для армии в тот момент было жизненно необходимо, запасы были все израсходованы. Армия почувствовала, что она не разбита и может ещё одерживать победы. В её рядах генерала Маркова всюду встречали несмолкаемым „Ура".
7-го апреля ночью Добровольцы опять пересекли железную дорогу. Когда последний боец перешёл дорогу, Сергей Леонидович не удержался, и, чтобы поиздеваться над красными, телефонировал им:
— Добровольческая армия благополучно опять перешла железную дорогу.
12-го апреля армия пришла в станицу Успенскую. Там был объявлен трёхдневный отдых и генерал Деникиным провёл первый смотр армии.
Генерал Марков обратился к Офицерскому полку:
- Ныне армия вышла из-под ударов, оправилась, вновь сформировалась и готова к новым боям… Но я слышал, что в минувший тяжёлый период жизни армии некоторые из вас, не веря в успех, покинули наши ряды и попытались спрятаться в сёлах. Нам хорошо известно, какая их постигла участь, они не спасли свою драгоценную шкуру. Если же кто-либо ещё желает уйти к мирной жизни, пусть скажет заранее. Удерживать не стану. Вольному – воля, спасённому – рай, и… к чёрту!
Вскоре было получено известие о восстании казаков на Дону. К добровольцам прибыла делегация казаков с просьбой о помощи восставшим. Решено было возвращаться на Дон. Пехоту посадили на подводы. 18-го апреля были уже в Лежанке, откуда начинался Ледяной поход.
Там Сергею Леонидовичу пришла мысль поставить пулемёты на подводы и составить из них как бы пулемётные батареи и применить их в бою с кавалерией. Они показали себя блестяще — в решительный момент боя под Лежанкой они, неожиданно для красных, вылетели и в упор застрочили по флангам идущей в атаку красной кавалерии. Победа была полная. Так появилась „Тачанка", выдумка генерала Маркова, ставшая знаменитостью Гражданской войны.
Светлый праздник Христова Воскресения Белая армия встречала на Дону, в станице Егорлыцкой. Первый Кубанский поход окончился.

                                                                                            ***

«…Нет, жизнь хороша. И хороша – во всех своих проявлениях!..» - записал Марков по прибытии в Быхов, показавшийся «бердичевским узникам» едва ли не раем после пережитого.
Деникин вспоминал о том времени: «Камера № 1 . Десять квадратных аршин пола. Окошко с железной решеткой. В двери небольшой глазок. Нары, стол и табурет. Дышать тяжело - рядом зловонное место. По другую сторону - № 2, там - Марков; ходит крупными нервными шагами. Я почему-то помню до сих пор, что он делает по карцеру три шага, я ухитряюсь по кривой делать семь. Напряженный слух разбирается в них и мало-помалу начинает улавливать ход жизни, даже настроения. Караул - кажется, охранной роты - люди грубые, мстительные. В первую холодную ночь, когда у нас не было никаких вещей, Маркову, забывшему захватить пальто, караульный принес солдатскую шинель; но через полчаса - самому ли стыдно стало своего хорошего порыва, или товарищи пристыдили - взял обратно. В случайных заметках Маркова есть такие строки: "Нас обслуживают два пленных австрийца... Кроме них нашим метрдотелем служит солдат, бывший финляндский стрелок (русский), очень добрый и заботливый человек. В первые дни и ему туго приходилось - товарищи не давали прохода; теперь ничего, поуспокоились. Заботы его о нашем питании прямо трогательны, а новости умилительны до наивности. Вчера он заявил мне, что будет скучать, когда нас увезут... Я его успокоил тем, что скоро на наше место посадят новых генералов - ведь еще не всех извели..."»
В Бердичеве генералы пробыли почти месяц, испытывая постоянное унижение и ежеминутно ожидая расправы, которая едва не произошла уже во время переправы в Быхов. Путь генералов бывшей русской армии по Бердичеву с Лысой горы до вокзала 26 сентября 1917 года был настоящим кошмаром. Разнузданная озверевшая солдатская толпа не скупилась на гнусности и издевательства над своими командирами.
- Марков! Голову выше! Шагай бодрее! – слышались крики.
Всю дорогу, не теряя обычного присутствия духа, Сергей Леонидович резко отвечал на брань и окрики солдат.
- Что, милый профессор, конец?! – спросил Антон Иванович.
- По-видимому, - отозвался Марков.
От самосуда генералов спасла только охрана из юнкеров. Деникин вспоминал: «Юнкера, славные юноши, сдавленные со всех сторон, своею грудью отстраняют напирающую толпу, сбивающую их в жидкую цепь. Проходя по лужам, оставшимся от вчерашнего дождя, солдаты набирали полные горсти грязи и ею забрасывали нас. Лицо, глаза, уши заволокло зловонной липкой жижицей. Посыпались булыжники. Бедному калеке генералу Орлову разбили сильно лицо; получил удар генерал Эрдели, и я - в спину и голову…»
В таком плачевном состоянии бердичевские узники прибыли в Быхов, где вместе с Корниловым находилось около 20 человек арестованных генералов и офицеров. Заключение здесь было несравненно более комфортабельным, хотя опасность сохранялась и здесь. «Заговорщики» жили в комнатах бывшей женской гимназии по два-три человека (только Главнокомандующий занимал отдельную комнату), гуляли в саду, читали газеты, за которыми каждое утро ездил адъютант Корнилова Хаджиев, вели долгие беседы на самые различные темы. Разумеется, главной из них была судьба России.
Во время одной из таких бесед Марков, ходивший крупными шагами по комнате, остановился и «с какой-то детской доброй и смущённой улыбкой» произнёс:
- Никак не могу решить в уме и сердце вопроса – монархия или республика? Ведь если монархия – лет на десять, а потом новые курбеты, то, пожалуй, не стоит…
Генерал Марков был чужд политики. «Бог войны», как прозывали его, он служил своей Родине на поле брани и чурался любых интриг, противных его прямой и горячей натуре. А.И. Деникин писал о нём: «Его ярко-индивидуальной личности нашел отражение пафос добровольчества, свободного от темного налета наших внутренних немощей, от разъедающего влияния политической борьбы. Марков всецело и безраздельно принадлежал армии. Судьба позволила ему избегнуть политического омута, который засасывал других. (...) Догматизм и политическая нетерпимость были чужды Маркову. Те острые вопросы, которые разъедали и теперь разъедают наши ряды, он решал для себя и за себя, не насилуя ничью совесть и исходя исключительно из так или иначе понимаемой целесообразности. И когда в горячие минуты боя слышался его обычный приказ: "Друзья, в атаку, вперед!" - то части, которыми он командовал, люди, которых он вел на подвиг и смерть, шли без колебаний, без сомнений. Их не смущала пресловутая "неясность и недоговоренность" лозунгов. Они несли свои головы не за революцию, не за реакцию, не за "землю и волю" и не за помещичью реставрацию, не за "рабочий контроль" и не за "эксплуатацию капиталом". Суровая и простая обстановка первых походов и в воинах, и в вождях создавали такую же упрощенную, быть может, военную психологию Добровольчества; одним из ярких представителей ее был Марков. "За Родину!" Страна порабощена большевиками, их надо разбить и свергнуть, чтобы дать ей гражданский мир и залечить тяжелые раны, нанесенные войной и революцией. В этом заключалась вся огромная, трудная и благодарная задача Добровольчества. (...) Конечно, Маркова, как человека вполне интеллигентного, не могли не интересовать вопросы государственного бытия России. Но напрасно было бы искать в нем определенной политической физиономии - никакой политический штамп к нему не подойдет. Он любил Родину, честно служил ей - вот и все».
О быховском заключении Сергей Леонидович отмечал: «Я был бы окончательно сражен, если бы почему-либо товарищ Керенский со своими присными не признал меня достойным быховского заключения. (...) Зачем нас судят, когда участь наша предрешена! Пусть бы уж сразу расстреляли... Люди жестоки, и в борьбе политических страстей забывают человека. Я не вор, не убийца, не изменник. Мы инако мыслим, но каждый ведь любит свою Родину, как умеет, как может: теперь насмарку идет 39-летняя упорная работа. И в лучшем случае придется все начинать сначала... Военное дело, которому целиком отдал себя, приняло формы, при которых остается лишь одно: взять винтовку и встать в ряды тех, кто готов еще умереть за Родину. (...) Легко быть смелым и честным, помня, что смерть лучше позорного существования в оплеванной и униженной России. (...) Как бы мне страстно хотелось передать всем свою постоянную веру в лучшее будущее! Даже теперь, когда уже для себя я жду одно плохое».
С приходом к власти большевиков из-за угрозы расправы заключенные были освобождены распоряжением последнего Главнокомандующего Русской армии генерал-лейтенанта Н.Н. Духонина, вскоре зверски убитого в Могилёве революционными матросами и солдатами, сопровождавшими прибывшего в ставку нового «главкома» - прапорщика Крыленко.
Ещё загодя было решено уходить на Дон, где генерал Алексеев начал формирование Добровольческой армии. Корнилов уезжал последним, сопровождаемый конвоем из верных текинцев, остальные генералы отправлялись по 2-3 человека по подложным документам. Марков искусно играл роль денщика генерала И.П. Романовского, представлявшегося прапорщиком. Деникин вспоминал: «Марков – денщик Романовского – в дружбе с «товарищами», бегает за кипятком для «своего офицера» и ведёт беседы самоуверенным тоном с митинговым пошибом и ежеминутно сбиваясь на культурную речь. Какой-то молодой поручик, возвращавшийся из отпуска в Кавказскую армию, посылает его за папиросами и потом мнёт нерешительно бумажку в руке: дать на чай, или обидится?..»
Ещё до побега Романовский и Марков поручили своих жён заботам временно исполняющего должность начальника штаба польской дивизии в Быхове С. Ряснанского, который сопроводил женщин в город Сумы, где жила и его супруга. Последний вспоминал: «В Сумах я провел один день и собрался в обратный путь. На вокзале носильщик взял мои вещи и пошел за билетом, а я уселся у стола. Было тихо, и я задремал. Но тишину нарушили чьи-то твердые шаги и стук отодвигаемого стула у моего стола. Сон слетел, и я увидел севшего наискось по другую сторону стола офицера, судя по погонам — поручика саперных войск. Увидев, что я поднял голову, поручик приподнялся и отдал мне честь. Я ответил. Лицо офицера показалось мне необыкновенно знакомым, но кто он, я не мог сообразить, решил подойти к нему и я узнал... генерал Романовский.
— Почему вы здесь и в форме поручика? — спросил я.
— Вчера мы покинули Быхов и сегодня вечером приехали в Сумы, заехали к Харнитоненко и едем дальше на Дон.
— Кто это — мы?
— Я и генерал Марков. Он на платформе — пойдем, я вам его покажу. (…)
На платформе мы прошли мимо какого-то солдата, стоявшего облокотившись на фонарный столб, который покосился на нас и продолжал, не меняя позы, лузгать семечки. Дойдя до конца платформы и не видя генерала Маркова, я с недоумением спросил:
— Где же генерал Марков?
Мы вернулись и подошли к солдату. Я поднял было руку, чтобы отдать честь, как тот зашипел на меня:
— Попробуйте только отдать честь и назвать меня Ваше Превосходительство!
Я невольно рассмеялся — такой у него был настоящий вид революционного солдата.
— Ну что, хорош? — усмехнулся генерал Марков, — нагляделся я на них; оказалось не так трудно быть сознательным революционным солдатом!
Мы говорили вполголоса.
— Итак, вы едете на Дон, и в Быхове никого нет. Могу ли я туда ехать?
— Конечно! Прите на Дон и не задерживайтесь, иначе будет трудно туда добраться — большевики быстро распространяются к югу.
Подошел поезд, идущий на Харьков. Марков вошел в третий класс, а Романовский — во второй. Генерал Марков помахал мне рукой с площадки вагона, и поезд ушел.
Я вернулся к жене и рассказал о встрече с генералами, и через день, в штатском костюме, с паспортом гражданина города Сумы, я ехал в Новочеркасск и благодарил Бога за эту ночную встречу. Если бы ее не было, я, вернувшись в Быхов, попал бы прямо в руки банде Крыленко, разгромившей Ставку.
Хочу сказать еще несколько слов о генерале Маркове. Впервые я увидел его на экзаменах в Военной академии — он экзаменовал нас по уставу, а в течение года был одним из наших руководителей по тактическим занятиям. Его побаивались за сарказм и некоторую раздражительность при неудачных ответах.
В Быхове относились к нему очень хорошо потому, что знали его как храбрейшего офицера и ярко выраженного противника большевиков. Он первый поднял вопрос о необходимости создания армии на добровольческих началах и возможно скорейшего начала борьбы с большевиками.
Я вспоминаю, как лестно было мне во время Кубанского похода дважды заслужить его похвалу…»


                                                                                        Часть VI

                                                                                    Белый Витязь


                    Что — свет или слезы льешь?
                    Эх, млад-командир-свет-Марков-
                    хват — ты-то не дожил что ж?!
                    Стой! стой!
                    В меховой папахе,
                    В прос — той
                    — Медведскую брал —
                    Куртке — той!
                    (…)
                    Млад! млад!
                    Ни морщин, ни плеши.
                    Хват — рад
                    С чертом хоть с самим!
                    Сол — дат:
                    Вдоль пахоты — пеший.
                    Сват, брат
                    Марковцам своим.
                    Край — Русь!
                    Нету перестарков!
                    На', Русь, —
                    Пока красовит!
                    Мертв — бьюсь!
                    То генерал Марков
                    На — Русь —
                    Марковцев своих…
                                Марина Цветаева

За время Ледяного похода многое изменилось на юге России. Частично он был оккупирован немцами. Появился целый ряд новых «государств»: Украина, Дон, Крым... Немцы не предпринимали решительных мер против Белой армии, но старались ограничить в неё приток сил и задержать её рост. Для этого ими были созданы конкуренты Добровольческой армии - „Южная армия", "Русская Народная армия" с сугубо консервативными идеологиями, задача которых была якобы тоже борьба с большевиками. Там были немецкие деньги, там платились большие жалования и быстро и легко шло повышение в чинах. Пользы они не принесли, но разложили и оторвали довольно большую часть тех, кто собирался поступать к добровольцам, а после капитуляции Германии рассыпались сами собой.
Чтобы в самом начале обезвредить пропаганду, нацеленную на переманивание уже существующих Добровльческих отрядов, С.Л. Марков провёл беседу на эту тему с офицерами своей бригады. Он откровенно рассказал о создавшейся ситуации, о друзьях и недругах Добровольцев. Указывая на пачку газет, лежащую перед ним, Марков заявил, что нашлись и другие организации, зовущие к себе офицеров, сулящие им производство в чинах, командное положение и большое жалование.
— Как офицер Великой Русской Армии и патриот, я не представляю для себя возможным служить в „Крымской" или „Всевеликой" республике, которые мало того, что своими идеями стремятся к расчленению России, но считают допустимым вступать в соглашение и находиться под покровительством страны фактически принимавшей главное участие в разрушении нашей Родины. Что даст офицерам, пошедшим на службу в какие-то Татарские, Астраханские или иные армии несуществующих государств? Хотите высших чинов? Пожалуйста!.. Но я как был произведен в генерал-лейтенанты законным русским Монархом, так и хочу остаться им, - сказал Сергей Леонидович.
Заявление это встретило абсолютною поддержку в войсках, парад которых Марков принимал на следующий день.
Вскоре генерал уехал в отпуск в Новочеркасск. Там находились его мать, жена и дети, жившие все эти долгие месяцы разлуки едва ли не в полном неведении относительно его судьбы.
В июне 1918 года Марков был назначен начальником 1-й пехотной дивизии. Шли приготовления ко 2-му Кубанскому походу, в котором, как повелось, главная нагрузка должна была лечь на Сергея Леонидовича.
Решение вновь идти на Кубань нравилось не всем. К примеру, атаман Краснов и ряд других офицеров считали, что идти нужно на Царицын, на Волгу, чтобы соединиться с Дутовым и волжскими повстанческими отрядами, и идти совместно к центру России. Сторонники этого плана утверждали, что уход на окраины даст большевикам возможность в центре создать армию и окрепнуть и, что именно там будет решаться судьба России, а не на окраинах. Увы, дальнейшее развитие событий подтвердило их правоту.
12 (25) июня на рассвете белые вышли к станции Шаблиевской. С расположенного впереди хутора по наступающим тотчас был открыт огонь. Приходилось продвигаться перебежками по открытой и ровной местности. Атака неизбежно сулит большие потери. Видя это генерал Марков, приказал командиру конной сотни, указав на низину вправо, обскакать по ней хутор с юго-востока и атаковать его. Сотня, проделав предварительный маневр по низине, с расстояния чуть ли ни с версту кинулась в атаку на хутор. Она налетела на левый фланг расположения красных. Снаряды красных рвались сзади нее. Огонь пехоты с противоположного берега речки почти не нанес ей потерь, когда она с гиком ворвалась в южный край хутора, захватив сразу же два пулемета и до 150 пленных. Углубиться в хутор сотня не смогла, но ее удар заставил красных оставить позиции перед хутором.
Тогда Марков вместе с группой бывших с ним конных, помчался к хутору где были встречены огнем. Пулемет и орудие белых, следовавшие за генералом, открыли огонь по сараям, в которых задержались красные. Помогла и артиллерия противника, снаряды которой ложились как раз по расположению красных. Через короткое время подбежали цепи стрелков. Хутор был занят. На плечах убегающих красных стрелки перешли мост через речку и продолжили наступление на станцию.
Сергей Леонидович вышел из хутора, чтобы видеть переправу стрелков через речку. Он отдавал распоряжения кубанцам и батарее. Близко рвались снаряды. Бывший с ним есаул едва уговорил генерала уйти в хутор, но и там, едва он отошел от одного здания, как на месте, где он был, разорвался снаряд.
- Знатно, но поздно! - бросил Марков.
Генерал должен был непременно видеть все поле боя, противника, его бронепоезд, красных, оставляющих свой подбитый эшелон, о чем ему только что доложили. Он поднялся на крышу одного сарая, где батарея устроила свой наблюдательный пункт, но вскоре опять отправился на окраину хутора. Есаул вновь просил Маркова уйти с явно наблюдаемого противником места, но, получив задачу для конной сотни, вынужден был покинуть его.
Артиллерийский бой был в самом разгаре, когда в около 6 часов утра произошла трагедия. Как вспоминает очевидец: «Один из вражеских снарядов упал с левой стороны, шагах в трех от генерала Маркова. Раздался взрыв и генерал Марков, как подкошенный, свалился на землю. Рядом - его белая папаха…»
Поручик Яковлев писал: «Наблюдая за ним, я и находящийся рядом со мной прапорщик Петропавловский бросились вперед и подбежали к генералу Маркову. В первое мгновение мы думали, что он убит, так как левая часть головы, шея и плечо были разбиты и сильно кровоточили, он тяжело дышал. Мы немедленно подхватили раненого и хотели унести его назад, за сарай, как раздался новый взрыв с правой стороны. Мы невольно упали, прикрыв собой генерала. Когда пролетели осколки, мы отряхнулись от засыпавшей нас земли, снова подняли его и перенесли в укрытие».
Раненого перенесли в дом. Доктор ужаснулся: осколочное ранение в левую часть затылка, и вырвана большая часть левого плеча.
- Положение безнадежно, - сказал он.
Генерал Марков тяжело дышал, но не издал ни стона.
- Как мост? - спросил он, едва придя в сознание.
Командир Кубанского стрелкового полка поднес к лицу генерала его икону, которую всегда возил его ординарец. Сергей Леонидович поцеловал икону и произнёс отрывисто:
- Умираю за вас… как вы за меня… Благословляю вас…
Через несколько минут генерала Маркова не стало…
Это был тяжелейший удар по Белой армии. Один из Добровольцев вспоминал:
«Сердце упало… Уныния не было, не было и отчаяния: была какая-то пустота. Отомстить, отомстить! Ко многим счетам прибавился еще один - огромный. Не такой смерти заслуживал генерал Марков…»
«Нам продлена еще жизнь для того, чтобы мы продолжали выполнять свой Долг перед Родиной и выполнять его так, как показал нам генерал Марков и те, кто погиб в бою…»
На следующий день гроб с телом генерала Маркова был перенесен на станцию Шаблиевка, погружен в вагон и отправлен на станцию Торговая, накануне взятую армией. В последний раз отдавали ему честь стрелки, "батарейцы" и "инженеры"… Дрожали винтовки в их руках, слезы лились из глаз. Почетный караул от Инженерной роты сопровождал гроб.
Некий кубанец писал в газете "Свободный казак": «К 19 часам 13 (26) июня на улице, ведущей от станции Торговой в центр села Воронцовского, выстроились войска. Уже в сумерках с вокзала двинулась печальная процессия. Над гробом генерала Маркова плавно колыхался его черный с крестом флаг.
В церкви села отпевали и прощались с дорогим для всех генералом Марковым.
Главный священник армии в своем последнем слове призывал нас дать клятву выполнить долг до конца. И клятва эта была мысленно дана.
В этот момент каждый из нас ярче, чем когда-либо, чувствовал правоту творимого армией дела и уходил от гроба генерала Маркова с полной уверенностью, что дело армии будет завершено…»
Ночью гроб с телом генерала Маркова был отправлен для погребения в город Новочеркасск.
Стоявший там Офицерский полк был потрясён случившимся несчастьем. Его командир, полковник Тимановский, зачитал приказ генерала Деникина:
- Русская армия понесла тяжелую утрату: 12 (25) июня при взятии станции Шаблиевки пал смертельно раненый генерал С.Л. Марков.
Рыцарь, герой, патриот с горячим сердцем и мятежной душой, он не жил, а горел любовью к Родине и бранным подвигам.
Железные стрелки чтут подвиги его под Творильней, Журавиным, Борыньей, Перемышлем, Луцком, Чарторийском… Добровольческая армия никогда не забудет любимого генерала, водившего в бой ее части в Ледяном походе, под Екатеринодаром, у Медведовской…
В непрерывных боях в двух кампаниях вражеская пуля щадила его. Слепой судьбе угодно было, чтобы великий русский патриот пал от братоубийственной русской руки.
Вечная память со славою павшему!
Для увековечения памяти первого Командира 1-го Офицерск
oro полка части этой впредь именоваться - 1-й ОФИЦЕРСКИЙ ГЕНЕРАЛА МАРКОВА ПОЛК.
Офицеры были подавлены. Окончив чтение приказа, Тимановский добавил:
- Отныне каждый чин полка носит имя первого его командира; не будет с нами генерала Маркова, но он будет жить в сердцах всех нас и незримо вести нас, руководить нами; мы увековечим его память своей жертвенной любовью к Родине, непоколебимым духом, своими делами, пример которых он показал нам; мы в рядах полка его имени будем выполнять свой долг с полной верой, что Россия снова будет Великой, Единой и Неделимой.
Чтобы укрепить духовную связь с Шефом, было решено установить день полкового праздника в день его Ангела - 25 сентября (8 октября), день, посвященный Святому Сергию Радонежскому.
Утром 14 (27) июня гроб с телом генерала Маркова и несколько других гробов с убитыми были привезены в Новочеркасск и поставлены в Войсковом Соборе, а затем он был перенесен в домовую церковь при Епархиальном училище.
Все в городе узнали об этом и пошли поклониться телу убитого всем известного генерала. Полковник Биркин вспоминал:
«Я немедленно, чуть не бегом отправился в собор. Подхожу к клиросу и вижу несколько гробов, стоящих на левом крыле. Вхожу на клирос и сразу остановился у первого гроба, так как через стекло, вделанное в крышке, увидел лицо своего удивительного командира полка.
Не помню уже, как долго я стоял над гробом.
Мыслей не было, а я не мог оторвать свой взор от лица того, кого больше всех других уважал и более всех других боялся.
И положив земной поклон великому воину и еще раз взглянув на того, который ничего не боялся, я поплелся домой.
Если бы все генералы были такие, как он, - думал я…
После смерти двух великих людей - генерала Корнилова и генерала Маркова - остался в живых только один, третий - генерал Деникин, заместитель последних и равный им. Что ожидает его?"
В церкви Епархиального училища у гроба генерала Маркова стали почетные часовые его полка. Целый день к церкви тянулся народ, несли венки. Приходили Марковцы. Церковь всегда была полна. Пришел и генерал Алексеев. Он стал у гроба, молился, всматривался в лицо погибшего, и из глаз его текли слезы. И невольные слезы текли у всех. Отвесив земной поклон, Михаил Васильевич вышел из церкви.
На другой день состоялось последнее отпевание и похороны. Когда гроб был опущен в могилу, генерал Алексеев тяжело повернулся лицом к присутствующим и не сразу начал говорить свое последнее надгробное слово. Хриплым, сдавленным, прерывающимся голосом он говорил о Христолюбивом Воине Сергии, положившим "жизнь свою за други своя"; говорил о верном сыне Отечества, для которого жизнь была не дорога, "жила бы только Россия во славе и благоденствии"; говорил он о примере для всех, который дал воин Сергий… Взглянув на семью покойного и повысив с усилием свой голос, Михаил Васильевич обратился к присутствующим:
- Поклонимся же мы земно матушке убиенного, вскормившей и вспоившей верного сына Родины, - и, упав на колени, отвесил ей земной поклон, а за ним - все присутствующие.
- Поклонимся мы и его жене, разделявшей с ним жизнь и благословившей его на служение Родине, - и снова земной поклон.
- Поклонимся мы и его детям, потерявшим любимого отца. - И, повернувшись к могиле, генерал Алексеев бросил первую лопату земли на гроб. Застучала земля по гробу и закрыла его. Новая могила со скромным деревянным крестом, как и на всех других могилах, появилась на Новочеркасском кладбище. На кресте не было надписи, но висел лишь терновый венец.
На черных марковских погонах отныне уже появился вензель генерала Маркова: "М", и вензель - "Г.М." для 1-й роты полка - "роты генерала Маркова". Меньше чем через две недели после его героической гибели, 25 июня (8 июля) 1918 года у станицы Кагальницкой Марковцы наголову разбили многократно превосходящие силы красных отважной «психической атакой».

Весной 1920 года во время новороссийской эвакуации в штаб военного губернатора Черноморской области генерала Лукомского, чтобы записаться на эвакуацию, пришла скромно одетая женщина с маленьким сыном. Очевидец вспоминал. Ожидающих приема было много, но генерал Лукомский принимал прибывшего в это время в штаб генерала Шиллинга, и ожидающим было объявлено, что прием их откладывается на следующий день. Тогда женщина обратилась с просьбой к адъютанту, поручику Котягину:
- Не могу ли я просить генерала принять меня после Шиллинга? Я готова ждать, - после чего спросила, какого он полка.
- Марковского, - был ответ.
- Я - вдова вашего Шефа, генерала Маркова, - сказала женщина и, указывая на своего мальчика, спросила, - не узнаете?
«Я не понял вопроса, несколько смутился и растерялся, - вспоминал офицер. - Она, взяв мальчика за плечо и, указывая на его пальтишко, объяснила:
- Разве не узнаете на сыне Сергея Леонидовича его знаменитой куртки? Я не имела возможности купить материал на пальто сыну и пришлось перешить ему куртку мужа.
Говорила она что-то о папахе, но у меня как-то в памяти не удержалось. Какая судьба постигла "Белую папаху", не помню.
Для каждого Марковца, и первопоходника в особенности, этот эпизод с "серой курткой" и "белой папахой" - целая глава о незабвенном Шефе.
Просьба вдовы генерала Маркова была, конечно, удовлетворена, и семья эвакуировалась за границу…»
После окончания 2-й мировой войны родные Сергея Леонидовича проживали в Брюсселе, в Бельгии. Его вдова, Марианна Павловна, вторично вышла замуж за бельгийца, но брак этот не был счастливым и они вскоре разошлись. В 50-х годах дети Сергея Леонидовича – Леонид Сергеевич и Марианна Сергеевна переехали на постоянное место жительства в Америку.
После гибели Маркова Антон Иванович Деникин не раз сетовал: «Сколько раз, когда нужен был дельный совет, мы вспоминали - нет Маркова!» Героизм Сергея Леонидовича, способность находить выход из тупиковых ситуаций стали легендой. Его называли «Белым витязем», «шпагой генерала Корнилова», «Ангелом-хранителем»… Весь славный путь генерала Маркова можно определить надписью на тенте траурного венка, возложенного на его могилу генералами Деникиным и Романовским: «И жизнь, и смерть за счастье Родины».



Интересующихся походами и боями полка Генерала С.Л. Маркова в Гражданской войне, советуем обратиться к книгам Полковника В.Е. Павлова. Париж
1964, 2 тома, 393+396  стр.

 

 

УРАЛ И ПРИКАМЬЕ В ГРАЖДАНСКОЙ ВОЙНЕ КАК ПРИМЕР САМООРГАНИЗАЦИИ

Антон Посадский, доктор исторических наук

Пространство Урала и Прикамья обладает качественным единством, издавна воспринимается как целостный регион, хотя и с «плавающими», при взгляде под разным углом зрения, границами.

Урал, «Камень», известен как середина России, как бажовская каменная сказка, как место русской золотой лихорадки и т. д. С начала XVIII в. он являет собой особый промышленный район, испытавший свои подъемы и спады.

Со времен Раскола уральские горы стали прибежищем староверов, что добавило красок в региональную палитру. Популярный пермский писатель Алексей Иванов неслучайно пытался увидеть цивилизационное качество горнозаводского Урала.

Свою Гражданскую войну заводской Урал пережил во времена Пугачевщины. Повстанцев поддержали далеко не все крестьяне и заводские рабочие. Так, крестьяне и работные люди М.М. Голицына и В.И. Воронцова в большинстве не примкнули к восставшим. Многие заводчики создавали оборонительные команды, отряды, которые не раз активно и удачно противостояли восставшим[1].

В Приуралье, как и в Поволжье, сформировались  этноконфессиональные группы[2]. В этих районах в двадцатипятилетие накануне первой революции отмечен высокий уровень этнической конфликтности, нехарактерный для большинства регионов Европейской России, за исключением южных. Основным предметом споров была земля[3]. Действительно, на Урале и в Приуралье бытовали русско-башкирские и татаро-башкирские земельные споры[4].

В истории Гражданской войны регион прежде всего, вспоминается как место расстрела царской фамилии и территория, на которой развивалась трагическая и красивая история Ижевцев и Воткинцев. Оба прежде закрытых сюжета сейчас активно исследуется, они обеспечены корпусом мемуарных источников, опубликованы многие документы.

Известный сборник удачно откомментированных документов по уральско-прикамскому региону, подготовленный усилиями А.И. Солженицына и М. Бернштама, недавно дополнился основательным сборником документов, изданным в Перми[5]. Однако, как представляется, контекст уральской и приуральской судьбы в годы междоусобной борьбы более сложен.

Уже 1905 год провел первые разделы большой гражданской войны. В годы первой революции собственно крестьянского повстанчества почти не отмечено. Тем не менее, в Вятской губернии был начаток крестьянской партизанской борьбы после разгона совещания Крестьянского союза, была помощь «социальному разбойничеству» в соседней Пермской губернии[6]. Отметим, что основа мощных крестьянских выступлений этого периода – крестьянское малоземелье по соседству с помещиком – в этих губерниях отсутствовала. Крестьяне поднимались не столько за землю, сколько за волю, против административных пут.

С 1905 года Урал стал вотчиной революционных боевиков, воспитанников Я.М. Свердлова. «Экспроприатор» Лбов, отловленный только в 1908 г., наверное, одна из самых ярких фигур этой революционной репетиции. Здесь же отрабатывались институты идеи всеобщего вооружения народа – так называемые боевые организации народного вооружения (БОНВ).

В северных, прикамских, приуральских губерниях деятельными и активными в общественно-культурном отношении были «мужицкие» земства и сильные кооперативы. Например, незадолго до революции Пышминское кредитное товарищество, провело телефонную линию до Екатеринбурга (20 верст)[7].

В годы Мировой войны в Пермской губернии состоялся первый опыт создания новых земских структур, советов, объединявшими земцев, представителей волостного схода, кооперативов, сельскохозяйственных специалистов и т.п., так как потребности войны и разросшееся местное хозяйство уже не могли управляться традиционным способом. Затем советы и комитеты с разными наименованиями стали возникать повсеместно[8].

Крестьянские союзы (крестьянские братства, союзы трудового крестьянства, бытовали и другие наименования) возродились в конце 1917 года опять-таки на Урале и за зиму-весну 1918 г. охватили многие местности Пермской и Уфимской губерний, пережив большевистские разгромы мая 1918 года. Летом крестьянские союзы стали ячейками повстанчества в Вятской, Ярославской, Тамбовской, Саратовской губерниях. Эти союзы чурались партийности, эсеры без особого успеха старались создавать параллельно свои крестьянские организации с теми же названиями[9].

Впоследствии в этих, наиболее крестьянских, губерниях земская инфраструктура и организационные навыки претворялись в успешную военную самодеятельность. Так, в 1918 году в лесисто-болотистой Вятской губернии развитая телеграфно-телефонная сеть оказалась важным фактором управления войсками и развития повстанческого движения[10].

По соседству с Уралом, в Уфимской губернии, в предреволюционные и революционные годы, активно действовал епископ Уфимский Андрей (кн. Ухтомский). Он известен как смелый и активный архиерей, любимый паствой. Одна из генеральных идей епископа – свобода и самоорганизация, самостоятельность народа на основе национальной приходской жизни. Он активно строил мосты к староверам, неоднократно приводя в пример их жизненную силу в противоположность закосневшей жизни «официального» Православия.

Видимо, следует полагать, что именно его деятельность подняла в приуральских и уральских губерниях вооруженное религиозное добровольчество, известное в форме полуофициальных частей на белой стороне – полков Иисуса, Богородицы, Ильи Пророка и ряда подобных. В советской логике неудивительным выглядит поспешное уничтожение Уфимской губернии в рамках организации «большой» Башкирии[11].

Троцкому приписывают рассуждение о том, что казачество – единственная группа русского народа, способная к самоорганизации. Урал и Прикамье продемонстрировали дружный массовый деятельный антибольшевизм, имеющий аналоги только в казачьем сопротивлении. Как было показано, в этом обширном регионе соединялись особость исторической судьбы и образа жизни и высокая социальная активность, самостоятельность населения. С начала ХХ столетия Урал отозвался и на революционные события, причем и в крестьянском, и партийно-боевом вариантах. Параллельно назревала религиозная реакция на революционную атаку.

В результате, после революции, в которой зловеще отличились местные большевики, регион продемонстрировал мощный потенциал защиты веры, житейского уклада, права распоряжаться плодами своего труда. Именно эти базовые ценности и попали под дальний прицел революции, что тогда понимали далеко не все.

Показательно, что в многонациональном крае межэтнические противоречия отнюдь не вышли на первый план. Урал и Прикамье дали не просто массовое повстанчество против большевиков, (это знали очень многие районы), а пример высокой самоорганизации, преобразование масс восставших в стойкие регулярные части (что почти никогда не удавалось), массовый исход населения с последующей многолетней дружной жизнью в Зарубежье.

Задним числом В.М. Молчанов и А.Н. Пепеляев писали о чрезвычайно благоприятной для белых обстановке в прикамском крае, о готовности населения отозваться и неумении белого командования этот ресурс использовать в полной мере[12].

Оставшиеся в России ижевцы-рабочие и жители окрестных волостей проявляли военно-политическую активность практически на всем протяжении 1920-х гг.: от подготовки к восстанию до активных выступлений на заводских собраниях[13].

Не случайно сегодня рассматриваемый феномен исследуется активным сообществом, в котором трудятся как профессиональные историки, так и краеведы и писатели. Назовем А. Гончарова, С. Жилина, А. Петрова, С. Простнева, Н. Смоленцева-Соболя.

Н. Смоленцев-Соболь недавно обобщил сделанное историками и краеведами уже в рамках российской историографии[14]. Можно полагать, что это очень продуктивное сотрудничество. Действительно, тесное переплетение собственно военной истории в рамках Гражданской войны, и истории повседневности, истории отдельных селений, семей, выдвинутых борьбой командиров востребуют разные углы зрения и исследовательские приемы.

Таким образом, обширный уральский регион в истории Гражданской войны явил пример осознанной самостоятельной и массовой, национально ориентированной активности, предопределенной предшествующим развитием и своеобразием края. 

        г.Саратов

А.В. Посадский. Урал и Прикамье в Гражданской войне как пример самоорганизации.// Гражданская война на Урале. Материалы Международной научно-практической конференции "Кыновской завод и его жители в годы Гражданской войны"(с. Кын, 28-29 августа 2010 г.). Пермь, 2010. cтр. 4-9.


[1] См.: Крестьянская война 1773-1775 гг. в России. Документы из собрания Государственного исторического музея. М.: Наука, 1973. С.399,364,366-367,370-371,394.

[2] Кобищанов Ю.М. Этноконфессиональные группы во всемирной истории // Вопросы истории. 1999. №9. С.47,59-60.

[3] См.: Куприянов А.И. Этническая конфликтность в России: 1881-1904 гг. // Ментальность в эпохи потрясений и преобразований. М., 2003. С.77 и след. по с.84.

[4] Урал и Прикамье. Ноябрь 1917 – январь 1919. Документы и материалы // Исследования новейшей русской истории. Серия «Народное сопротивление коммунизму в России». Париж, 1982. С.56-57.

[5] Урал и Прикамье. Ноябрь 1917 – январь 1919. Документы и материалы // Исследования новейшей русской истории. Серия «Народное сопротивление коммунизму в России». Париж, 1982; Гражданская война в Прикамье. Май 1918 – январь 1920 гг. Сб. док-тов. Пермь: Агентство «Стиль-МГ», 2008

[6] Шанин Т. Революция как момент истины. Россия 1905-1907 гг. - 1917-1922 гг. М.: Весь мир, 1997. С.167,174

[7] Волостное земство. 1917. №3. С.96.

[8] См. об этих опытах журнал «Волостное земство» за 1917 г.

[9] Мнение М. Бернштама см.: Урал и Прикамье… С.57-59,473-475.

.[10] См.: Ижевско-Воткинское восстание. 1918 г. М.: Посев, 2000. С.95-96; 1918 год на Востоке. М.: Центрполиграф, 2003. С.391. Для сравнения: в Балашовском уезде в июне 1919 года слабая связь с волостями уездной советской власти стала одним из факторов мощного разрастания «зеленого» повстанчества в условиях приближения фронта. Укомдез прямо указывал на причину незнания обстановки: «…Телефонной сети не имелось и не имеется до сего времени». ГА Саратовской области. Ф.507. оп.1. д.24. л.5.

[11] Подробный и интересный материал об этом: Орлов С. Ликвидация Уфимской губернии. Как это было? // http://sergey-orlov.livejournal.com

[12] См.: Молчанов В.М. Борьба на востоке России и в Сибири // Белая Гвардия. Альманах. 1998. №2. С.35-36; Серебренников И.И. Гражданская война в России. Великий отход. М.: АСТ, 2003. С.220.

[13] См. подробнее: Бехтерева Л.Н. Опыт реконструкции психологии рабочих Ижевских заводов Удмуртии 1920-х гг. // Отечественная история. 2000. №2. С.171-172; Бехтерев С.Л. Ижевский «Кронштадт» // Антибольшевицкое повстанческое движение. Белая гвардия. Альманах. 2002. №6. С.30-36

[14] Смоленцев-Соболь Н.Н. Обзор литературы по Ижевскому восстанию, выпущенной в последнее время // Верность. Электронное издание, орган Общества ревнителей памяти блаженнейшего митрополита Антония (Храповицкого). 2010. №138 (февраль).

 

 

 

 

 ВИНО  ЖИЗНИ

Рассказы штабс-капитана И.А. Бабкина

    Они были согнаны на скотный выгон. Огороженный с трех сторон жердинами, набитыми на нетесанные столбы, выгон был с четвертой стороны замотан колючей проволокой. Недалеко притулилась пастушеская дощатая хибара.

    Сначала их было дюжины две. Тащились кто сам по себе, кто под высоким окриком юнкера. Заходили за колючую проволоку, присоединялись к своим. Толстые зимние шинели и полушубки заляпаны грязью по самый ворот. Сапоги и обмотки в той же серой липкой грязи. О ватных штанах и шахтерских брезентиновых портках и говорить не надо. Грязь ошметками. И головы покрыты разномастно. На одних солдатские папахи, на нескольких – зимние треухи, на других – рабочие картузы. Эти, в картузах да еще в кашне, смотрелись и вовсе забавно. Щеголи, да и только!

    Никакого юмора не было в том, что они попали к нам в плен.

    За первыми двумя дюжинами потянулись другие. Поручик Лунин привел трех, в опорках, в драных полушубках. Доложил мне:

    -Взяты из-под лесочка. Отбивались, мерзавцы!

    Вовсе не смешно, а жалко выглядели повязки у многих. Повязки были неумелые. Через них сочилась кровь. Ребята оказались молодые, лет двадцати-двадцати пяти. Кровь текла алая, яркая. Один из тех, что привел Лунин, был ранен в бок. Он шатался и скрипел зубами. Полушубок держался на одном плече. Кровь из раны капала на липкую грязь.

    -Вино жизни льешь, большевичок! - заметил ему штабс-капитан Никитин.

    -А хучь ба и так, - хрипло ответил тот.

    -Да хучь ба пальцем заткнул, - весело подхватил Никитин той же мастью. - Вытекет вся, грязь от энтого лучше не станет.

    Красный понял, что офицер подзуживает, и промолчал.

    Был конец марта 1919 года. Бои в районе угольных шахт и вокруг них были для нас изматывающие. Снег стаял, побежали ручьи, грязная жижа стала по тележные оси. Мы наши пушки тащили на руках, так как лошади выбивались из сил. Так всегда: что коню не под силу, то стрелок пупом вытянет. А на что еще стрелку пуп нужен? Потом за недостатком снарядов пушки пришлось оставить. Пушкарям было сказано ожидать подвоза, затем пополнить зарядные ящики и догонять нас своим ходом.

    Нам же предписывалось скорым рокерным маневром выйти на линию Чагатуровка - Солопы. Противника там не наблюдалось, даже намекали, что в Чагатуровке нас встретят колокольным звоном. Там бы мы передохнули, отоспались. Туда и должны были подойти обе батареи.

    Цыганке не надо гадать, чем думают в наших штабах и тылах. Да-да, как раз той самой мягкой частью тела. На которой они и сидят. Свойство у них, что ли, у штабных, такое? Они что видят, тому не верят, а чему верят, того и в помине нет.

    Население в том крае было сплошь распропагандировано. Озлобленные, охваченные тупым животным чувством, они люто ненавидели казаков. Казаки в отместку ненавидели их, шахтеров. До нашего появления здесь власть менялась раз восемь. То станичный комитет объявлял себя отдельной республикой, то советы рабочих заявляли о соединении с Москвой.

    В Чагатуровку-то мы вошли. Но звоном нас не встречали. Жители попрятались, двери позакрыли, окна позабили. Зато навстречу нашему Батальону был выдвинут полк из окрестных  рабочих с шахт и иногородних. То есть полком этот сброд назвать было невозможно. Однако были они усилены матросской пулеметной командой. Мы только по квартирам наладились, а по Чагатуровке, - и по нам, - с косогора из пулемета. Тра-та-та-та! Тиу-тиу... Запели пульки под-над хатами. Офицеры за винтовки, выскочили из домов, глянули за околицу, а там красная густота шеренгами прет. Командиры гонят их на Чагатуровку. Красная тряпка, их знамя, колыхается. Вот такие новости - приехали из волости.

    Что ж, нам что кашу хлебать, что по большевикам стрелять. Всегда с нашим удовольствием! Встретили мы их батальоны и роты дружным огнем. Они валом валят, мы свинцом потчуем. Откушайте-ка свинцоваго гороха!

    Первые ряды скосили ровненько. Стали за дальними гоняться. В общем, попал шахтерский полк как кур в ощип. Оно дело вагонетки углем насыпать, совсем другое - под ружейным залпом стоять. После первой же их атаки подполковник Волховской оторвал глаз от своей Цейссовской трубы, мне кивнул:

    -Удержимся.

    Бой шел с самого утра, несколько часов...

    Вслед за Луниным притащился унтер Мешков, привел трех. Под конвоем двух юнкеров прибыли еще пятеро, четверо явно великороссы, деревенские, с бородами по грудь, из хлеборобов, поди, а пятый - татарин-татарином, вместо лица с левой стороны один огромный кровоподтек.

    -Господин штабс-капитан, пленных привели. У церкви сдались, в телегах сидели.

    -За ограду их... Казаки-то куда наши ушли?

    -Не то до хутора промахнули, - ответил Мешков.

    В этом бою есаул Забелин со своими ребятами уничтожили матросскую пулеметную прислугу. Просто в клочья изрубили. Никому пощады не было. За три недели до того он получил письмо. Соседи станичники сообщали, что его старуху-мать красные утопили на реке, в проруби, а двум младшим братьям отрубили головы и пинали их на виду у всей станицы. Эх, красный интернационал! Не видал ты русского человека во злобе.

    В последних стычках с большевиками объявился совсем другой Забелин. Не было больше смельчака-ухаря, любителя крепкой водки, тонкого знатока казачьих обычаев и старинных песен. Стал сторониться офицеров славный есаул. Приглашений не принимал, от застолий отнекивался, от душевных разговоров уходил.

    -Некогда мне, Иван Аристархович, дела поважнее имеются, - скажет да и пропадет в предвечернем сумраке.

    Я сразу понял, что случилось. Ненавистью лютой облилось его сердце. С коня не сходит, сам с тела спал, одни скулы торчат, да усы в щетину уходят. Вернется на час-другой, коней сменит, патронами набьет ленты да карманы, взрывчатые брикеты по седельным сумкам натолкает и – айда!.. Со своими кубанцами, в обход всех приказов, творил рейды по красным тылам. Жгли и громили, взрывали и рубили. В плен не брали...

    Оборотился есаул в беспредельный ужас для красных. Неутомимым волком степным рыскал. В одиночку пробирался в расположение красных. Там казнил, кого удавалось перехватить: взводный - значит взводного, солдат - значит солдата, латыши - значит латышей. Нападал дерзко, ему в одиночку на двадцатисильный разъезд налететь - что горсть семечек расщелкать. Все на свете забыл казак. Месть - едино слово, дороже жизни. Мать-то за что? Мать-старуху?..

    Бой затих. Еще где-то в отдалении раздавался одиночный выстрел. Но это уже не было боем. Офицеры возвращались из контр-атаки разгоряченные, злые. Князь Кугушев с коноводом подгонял четырех красноотрядников. Цедил через тонкие усики:

    -Шевели копытами, нечисть.

    Офицеры из роты Видемана конвоировали целое отделение, человек восемь-десять. Старшим конвоя был наш батальонный горнист Жора-Побудка. Подбежал ко мне, радостный, с раскрасневшимся лицом, воодушевленный победой:

    -Ваше благородие, господин штабс-капитан, офицеры первой роты молодецким ударом смяли противника у мостика, взято в плен одиннадцать человек, но двое пытались улизнуть.

    -Догнали?

    -Послали за ними, - ответил Жора и расплылся в довольной улыбке.

    Ему было всего восемнадцать. Вчерашний гимназист, уже прапорщик. А в гимназии участвовал в оркестре, играл на тубе. Как только его талант стал известен подполковнику Волховскому, так оказался прапорщик Федонин рядом с батальонным значком. Знаменосец мог меняться, Жора-Побудка - никогда. Не было во всем батальоне никого, кто бы на одном дыхании сыграл и «зорю», и «сбор» и «под знамена», и «поход»...

    -Послали, говоришь?

    -Так точно, господин штабс-капитан.

    Это был своеобразный жаргон батальонной молодежи. «Послать за ним» значило вдогонку убить выстрелом. Были другие словечки, вроде отправиться «на смотрины», «достать из банки» или «получить что-либо от благодарного населения».

    «Смотрины» - это разведывательный конный рейд. Съездят, посмотрят, оценят, а то и «невесту» привезут. «Невеста» - небритая, в малиновых кожаных штанах, в желтых американских крагах... Второе, насчет «банки», обозначало по схожести с рыбалкой: червяка доставали из банки и насаживали на крючок - на нашем жаргоне сие обозначало «заколоть штыком».

    С «благодарным населением» было проще. Это когда мы уйдем в заморские пределы, они взвоют и слезами умоются. А весной 1919 года на постое, бывалоча, ни куском ситного не разживешься, ни картошки мятой не дадут, овса для лошадей не укупишь, да что овес, - воды из колодца пожалеют.

    Ничего, у молодых офицеров чувства юмора не отнять: «Посчитаем, что это - от благодарного населения!» - и забирали мешки с овсом, окорочок фунтов на двадцать, ведро молока прямо из-под коровы, парное, духовитое, пахнущее животной жизнью и нагретым хлевом.

    Я пересчитывал пленных.

    Они топтались в грязи на выгоне и ждали. Чего ждали, они и сами не знали, да их никто и не спрашивал.

    Наконец, вернулись из угона казаки. Впереди есаул Забелин, за ним – прочие. Ехали без строя. Их взмыленные кони остывали, мотали головами, храпя. Казаки возвращались сами. Никого не тащили за собой. Только выхватывали со старых розвален клочки соломы, шашки обтирали и за жердины зверовато поглядывали. На пленных-то. Даже башибузуки Крестовского притихли. Тут не дай Бог не то словечко вырвется... Вика тронул своего белого жеребца, съехались оба командира в отдалении, о чем-то потолковали. Потом разъехались.

    Казаки и часть охотников отъехали в дальний край выгона, там, где он полого спускался к излучине реки. На пойменном лужку, еще не зазеленевшем, в желтой пожухлой длинной траве, они спешились. Сразу выставили охранение, двух-трех молодцов. Чтобы присматривали за пленными по той стороне.

    Ротные и взводные докладывали мне о наших потерях. В третьей роте - пятеро убито, двенадцать ранено, во второй роте четверо убитых, шестеро ранено, один, подпоручик Окунев - очень тяжело, в шею, истекает кровью, похоже, не выкарабкается.

    Наконец, подъехал на шарабане подполковник Волховской. Усы топорщатся, глаза в прищуре. Парчовый значок на древке за ним трепещет. На значке - крест и лик Господень.

    -Иван Аристархович, что это за стадо?

    -Пленные, Василий Сергеевич.

    -Ах, пленные?..

    Кажется, я услышал, как лязгнули зубы у нашего батальонного. Он после гибели сына за пленными никаких прав не признавал. Впрочем, еще меньше прав было у тех, кто в плен не сдавался.

    -Сколько их?

    -Сорок два.

    Василий Сергеевич привстал в шарабане. Рабочие красноармейцы повернули головы ему навстречу. В их лицах я не увидел страха. Было какое-то смущение, была даже обреченность, но не страх.

    Если по правде, то дрались они здорово. Четыре раза поднимались в атаку, шли густо, стреляли редко. Мы поняли, что выучки у них никакой, да и вооружены они неважно. И какая сволочь их послала под наши пули?

    Четыре раза мы сбивали их пулеметно-ружейным огнем. Наконец, поднялись они в пятый раз, а у нас патронов тоже тю-тю. В патронных повозках два неполных ящика да набили наускорках полторы пулеметные ленты. Отбивались уже ручными бомбами да револьверами, да кое-где в штыки пошли.

    И совсем бы нам капут вышел, но влетела в бой наша конница. Блеснули шашки! Молча, жутко и мощно врезались они в цепи красных. Это из дальнего рейда поспешил Вика Крестовский со своей сотней охотников, да есаул Забелин с полусотней кубанцев с левого фланга налетел. Взяли в клещи красных, отсекли часть их. Тут уж пошла потеха, лучше бы помолчать о таком. Первым делом, пулеметы их заткнулись. Затем и мы, ободренные, поднялись в контр-атаку.

    Оно, конечно, шахтеры драться умеют, это не босяки с-под Коломны, не слесаря-маляра с Выборгской стороны и не сапожники да часовщики из Гомеля. Даже капитан Сергиевский - вот уж диво! - получил царапину в руку, какой-то паренек ловко ткнул его штыком.

    Но мы - офицерский кадр, у нас опыт Великой войны, за нами десятки стычек и крупных столкновений с февраля 18-го. За нами взятые города и станицы, маневры по степи, долгие переходы, бои с походного марша. Многому чему научились. По всем тактическим правилам повели встречный бой. Пулемет с двумя лентами - во фланг. Ударную группу, два взвода, ложком да в тыл красным. Не числом, а уменьем, как поучал великий Суворов. И с Богом - вперед!

    В общем, сломили сопротивление красных армейцев. Кто бы сомневался! Обушком да кайлом против сабельки не помашешь, офицерские цепи толпой драчунов не разорвешь. Был разбит, рассеян и дострелян шахтерский полк.

    -Сорок два – это много, - усмехнулся недобро Василий Сергеевич, сивый ус его встопорщен, серый глаз в прищуре приговор подписывает. - Возьми ребят из третьей, распорядись-ка.

    Он уезжает. Адъютант его, знаменосец, два ординарца - за ним.

    Делать нечего. По тону его мне сразу все ясно. Может, в другой какой день и час, подумал бы Василий Сk