ВЕРНОСТЬ - FIDELITY

№ 207

(2004 - 2016)

OCTOBER/ ОКТЯБРЬ 3

CONTENTS ОГЛАВЛЕНИЕ

The Editorial Board is glad to inform our Readers that this issue of “FIDELITY” has articles in Russian Language.

С удовлетворением сообщаем, что в этом номере журнала “ВЕРНОСТЬ” помещены статьи на русском языке.

    НОВАЯ КНИГА

1. НАСЛЕДИЕ МИТРОПОЛИТА АНТОНИЯ В РУССКОМ ПРАВОСЛАВИИ. Новгородско-Тверской

    Епископ ДИОНИСИЙ.

2. БЛАЖЕННОЙ ПАМЯТИ НАШЕГО ВЕЛИКОГО АВВЫ.К 80-летию кончины Митрополита Антония.

    Протодиакон Герман Иванов-Тринадцатый

3. WHY ORTHODOXY AND EVOLUTIONISM ARE INCOMPATIBLE. Dr. Vladimir Moss

4.  НЕБЕСНЫЙ ПОКРОВИТЕЛЬ. Светлана Светлова-Ягодина

5.  О ГЕРОЯХ  И ПРЕДАТЕЛЯХ  ВТОРОЙ  МИРОВОЙ.  К 75-ЛЕТИЮ  ОСНОВАНИЯ РУССКОГО КОРПУСА  

     НА  БАЛКАНАХ  12 СЕНТЯБРЯ 1941 ГОДА. Николай Казанцев

6. ПРИСЯГА . Елена Семёнова

7. THE FALL OF THE SERBIAN AND BULGARIAN CHURCHES. Dr. Vladimir Moss

8.. МЫ ЖИВЫ ЕЩЕ.. Елена Семёнова

9. TO MOTHER-IN-LAW. Egbert ShepardMarsh Jr.

10.  НОВОРОССИЙСКИЙ РАЗЛОМ. Елена Семёнова

11.  О ГОСПОДИ СИЛ... Елена Семёнова

12DOES CULTURE COUNT? Dr. Vladimir Moss

13. Н.В. ГОГОЛЬ: НА СТУПЕНЯХ К СЕДЬМОМУ НЕБУ. Елена Семёнова

Вместо эпилога: Н.В. Гоголь: наследие и наследники

14. THE HOLY GOD-SEER MOSES AND THE THEOLOGY OF ICONS. Dr. Vladimir Moss

15.  Д Е П О Р Т А Ц И Я.

16. Российские немцы хотят вернуться из Германии в Крым

17. SHAKESPEARE AND ORTHODOX CHRISTIANITY. Dr. Vladimir Moss

18.  THE CHURCH OF CHRIST. Egbert Shepard Marsh Jr.

19. ВАЖНОСТЬ ХОРОШЕЙ ИНФОРМАЦИИ, Г.М. Солдатов

 

К 80-ЛЕТИЮ СО ДНЯ КОНЧИНЫ БЛАЖЕННЕЙШЕГО

МИТРОПОЛИТА АНТОНИЯ

28 ИЮЛЯ / 10 АВГУСТА 1936г. – 28 ИЮЛЯ / 10 АВГУСТА 2016г.

    

ЭТОТ НОМЕР «ВЕРНОСТИ» ПОСВЯЩАЕТСЯ ПАМЯТИ

БЛАЖЕННЕЙШЕГО МИТРОПОЛИТА АНТОНИЯ.

THIS ISSUE OF "FIDELITY" IS DEDICATED TO THE MEMORY OF THE BLESSED METROPOLITAN ANTHONY.

Αίωνί α ή μνήμη  *  Memory Eternal  * Вечная память

(1863-1936)

                                 **

       НОВАЯ КНИГА

                           

          

 

                      Религиозно-философская библиотека

                                        Митрополит

                       Антоний (Храповицкий)

                           И его апологеты

 

                       У ИСТОКОВ

                  РУССКОЙ

         ПРАВОСЛАВНОЙ

           ПСИХОЛОГИИ

 

        К 80-летию блаженнейшей кончины

         Первоиерарха РПЦЗ Митрополита

                 Антония (Храповицкого)

 

                           АЙРИС – ПРЕСС

                                 Москва

                                     2016

Мягкий переплет, мелкий шрифт 352 стр.

 

Сборник посвящен редкой в отечественной богословской науке психологической тематике, у истоков которой в дореволюционную пору стоял будущий первоиерарх РПЦЗ  митрополит Антоний (Храповицкий) (1863-1936). В сборник включены магистерская диссертация (1887) ("Психологические данные в пользу свободы воли и нравственной ответственности") иеромонаха Антония (Храповицкого) и две работы его учеников времени ректорства Казанской Духовной Академии.

Издание посвящено 80-летию блаженнейшей кончины митрополита Антония (Храповицкого). Она будет интересна и полезна современным российским богословам, философам и психологам, желающим расширить свои познания в области православной психологии.

Научное издание выпущено благодаря большим трудам Александра Михайловича Хитрова, который ездил по Российским просторам для нахождения материалов для книги. Он специально ездил для этого в Казань и другие города и для издания написал предисловие. Русские православные верующие останутся ему,  бесконечно благодарны,  за его труды по составлению этого сборника, благодаря которому смогут познакомиться с не включенным в многотомное заграничное издание Арх. Никона (Рклицкого), а также учеников Владыки Митрополита Петра Колотинского и Николая Началова продолживших и расширивших  идеи Блаженнейшего Владыки Митрополита.  

 

                                                               * * *

 

НАСЛЕДИЕ МИТРОПОЛИТА АНТОНИЯ В РУССКОМ ПРАВОСЛАВИИ

Новгородско-Тверской Епископ ДИОНИСИЙ

Исполнилось 70 лет со дня блаженной кончины великого иерарха Русской Церкви Митрополита Антония (Храповицкого). В скорбные для Русской Церкви дни отмечалась эта годовщина. Детище митр. Антония, в которое он вложил всю свою душу и сердце, которому отдал все свои силы, – Русская Зарубежная Церковь – находится в состоянии духовного упадка и организационного развала. Одна ее часть с большинством епископата пошла на соединение с апостасийной Московской Патриархией, другая ушла в дебри безчинного и экстремистского сектантства. Верим, что Промыслом Божиим сохранился еще малый остаток верных заветам митр. Антония, хотя и сильно рассеянный, но который по милости Божией может снова собраться и возрасти.

Одной из главных причин кризиса в Зарубежной Церкви в последние десятилетия явилось забвение духовного наследия ее основателя, его учения, утрата его духа церковной жизни, забвение его пастырского подхода. Достаточно сказать, что многотомное «Жизнеописание митр. Антония» – замечательный, капитальный труд, составленный архиепскопом Никоном, содержащий массу интересных сведений о Владыке и все его основные труды, хотя и издан был небольшим тиражом, но целые десятилетия пролежал на складе в Джорданвилльском монастыре, не востребованный и не изученный даже большинством духовенства, не говоря уже о мiрянах. Большинство членов РПЦЗ в 90-е годы просто не знали трудов митр. Антония, а из тех, кто знал, многие, шагая в ногу со временем, постарались скорее забыть.

Между тем, митр. Антоний был одной из самых крупных и ярких, если не самой крупной фигурой Русской Церкви ХХ века, выделявшейся даже на фоне целой плеяды незаурядных и выдающихся архипастырей предреволюционной и последующей эпохи, многие из которых стали Новомучениками и Исповедниками. Для многих из них митр. Антоний был не только наставником с академической скамьи, но и оставался духовным руководителем в течение всей их дальнейшей жизни.

Те идеи, которые выдвинул митр. Антоний, разрабатывали в течение ХХ века разные люди, не только его непосредственные ученики или друзья, но и лица, относившиеся к нему критически и даже враждебно. В частности, даже лучшие идеи так называемого «неопатристического синтеза», развиваемые «парижской школой», то есть стремление соединить традиции исторического православия с достижениями современной науки (библейской, церковно-исторической, патрологической) и дать через это новый импульс православной проповеди в современном мiре, достойный ответ на запросы времени, – эти идеи, несомненно, восходят к митр. Антонию. Владыка был представителем именно такого православия: одновременно и древнего и вечно юного, сохраняющего верность Вселенскому Преданию Церкви и в то же время доходчиво и убедительно проповедующего своим современникам о Христе и новой жизни в Нем. Для того митр. Антоний блестяще знал и православное богословие на академическом уровне, и одновременно искания современной ему философии и литературы, чтобы, по его словам, уметь показать искателю истины, что те добрые мысли, которые отчасти и превратно доступны были человеку, пока он жил вне Христа и Его Церкви, в своей полноте и чистоте даруются тем, кто пребывает в Церкви Христовой. Для митр. Антония Православие не было ни закрытой системой, закованной в мертвый обряд (хотя он знал и любил красоту православного богослужения), ни сухой академической наукой (хотя он знал и ценил ее и тружеников ее). Для него православная Церковь не исчерпывалась храмовым богослужением или духовной школой, а была, прежде всего, новой жизнью во Христе, к которой она приобщает своих чад через разные формы деятельности.

Величие митр. Антония в том, что он своим умом и сердцем, словом и делом охватывал и примирял разные стороны церковной жизни. Многие дилеммы, казавшиеся его современникам неразрешимыми, получали у него гармоничное разрешение, снижавшее остроту противоречий, часто искусственных. Проблемы сочетания догматики, этики и мистики, патриаршества и соборности, монашества и пастырства, народного благочестия и богословской науки, национальной идеи и вселенского Предания, получили у него правильное разрешение. В этом он был подобен великим отцам Церкви эпохи Вселенских соборов, которые не только боролись с ересями, но прежде всего утверждали Православие во всей полноте и чистоте, отвергая уклоны и влево, и вправо, не впадая в борьбе с одной крайностью в противоположную.

Православие для митр. Антония – это подлинная вера Вселенской, Кафолической Церкви, органическая связь с прошлым и столь же живая связь с настоящим, с братьями во Христе из всех поместных Церквей. При этом его пастырский взор обнимал и многих, стоящих вне Православной Церкви, и даже не христиан, всех, ищущих истину. И таким людям, будь то баптисты или униаты, нигилисты или мусульмане, митр. Антоний умел доходчиво проповедать истину Православия.

Нравственное значение догматов

Практические установки для церковной деятельности вытекали у митр. Антония из его нравственных идеалов. Он сумел раскрыть и показать нравственные идеи важнейших христианских догматов о Троице, о Святом Духе, об Искуплении, о Церкви, соединив их все в единую догматическую систему. К его времени догматика превратилась в сухую формальную дисциплину, а этика – в столь же сухое морализаторство. Набор отвлеченных формулировок, как догматических, так и нравственных, усваиваемых одной памятью не влиял ни на мiровоззрение человека, ни на его жизнь. В русском обществе получил распространение адогматический морализм; господствовало мнение, будто в христианстве самое важное – нравственные предписания, которые якобы совместимы с любыми догматами, а сами носят лишь внешний характер.

Митрополит Антоний поставил задачей «раскрыть связь Нагорной проповеди с символом веры», он показал взаимную обусловленность догматов и евангельских заповедей. Тем самым он сумел оживить и догматику, и этику, которым в сознании человека так не хватало друг друга. Не умаляя ценности догматов самих по себе, как выражающих в богоприличных словах Откровение Божие, Владыка раскрыл их нравственный смысл, показав, что убедительной и жизненной мораль может быть, только если она основана на христианской догматике.

Предреволюционная эпоха в России характеризовалась падением нравов во всех слоях общества, и в это время для христианского проповедника было особо важно обратить повышенное внимание на вопросы нравственные. В далекое прошлое ушли времена Вселенских соборов с их догматическими спорами. Теперь людям требовался ясный и убедительный ответ на вопросы об относительности истины, понятий добра и зла, заповедей Божиих, о соотношении цели и средств и т.д. Главные искушения, постигшие пастырей Русской Церкви в те времена, также касались нравственной области, а не догматики : отношение христианина к богоборческой власти, возможность компромиссов с нею и пределы их. Падения случались именно в этой области. Нынешнее отпадение руководства РПЦЗ(Л) в унию с МП случилось также по безпринципности одних и равнодушию других к добру и злу. Поэтому урок митр. Антония для нашего времени весьма важен. Не может быть истинного православия при нравственном минимализме, тем более при безразличии к нравственным вопросам.

Личная ответственность христианина и общественный быт.

Вслед за славянофилами митр. Антоний признавал благотворность воцерковленного общественного быта в деле воспитания христианина. Поэтому он высоко оценивал церковность Московской Руси, когда народный быт, проникнутый жизнью Церкви, помогал каждому православному жить во Христе. А в расцерковленном буржуазном быте Запада Владыка справедливо видел антихристианские начала эгоизма, самоутверждения, наживы и нечистых удовольствий.

Но при этом решающее значение митр. Антоний отдавал свободной воле самого человека. Его магистерская диссертация называлась : «Психологические данные в пользу свободы воли». В пастырском делании он видел главной задачей помощь человеку в пробуждении и укреплении доброго произволения, чтобы дотоле дремавшие добрые чувства и стремления пришли в действие. В наставлении пастырям он подчеркивал важность личного самоопределения, личной ответственности, личного исповедничества христианина в условиях общественного отступления от Христа и от духа Евангелия. Очевидно, что слабая личная ответственность членов РПЦЗ и особенно пастырей была одной из главных причин успеха в проведении унии лавровского Сvнода с МП.

Свобода Церкви от мiра и ее служение в мiре

Митр. Антоний сознавал и чувствовал богочеловеческую природу Церкви, ее неотмiрность. Он писал, что человек тогда только по-настоящему обращается к Церкви, когда испытывает полную неудовлетворенность от жизни по законам мiра сего, основанных на эгоизме и принуждении. Подлинная Церковь Христова должна являть собою иную жизнь, основанную на самоотвержении и любви. Церковь должна быть образцом нравственной жизни для мiра сего и привлекать к себе людей нравственно лучших из неверующих, ищущих правды жизни. Митр. Антоний подчеркивал, что успешная церковная деятельность зависит не от внешнего положения Церкви в мiре, не от ее богатства и связи с сильными мiра сего, а прежде всего, от внутреннего состояния ее пастырей, их внутренней свободы от стихий мiра.

Этой внутренней свободе Церкви должно соответствовать и внешнее церковное управление. Оно не должно быть подчинено государству или иным политическим силам. Борьба митр. Антония за восстановление соборности и патриаршества была борьбой за самоуправление Церкви, против засилья казенного чиновничьего духа, проникшего в церковное управление в сvнодальный период, за соборное, вдохновляемое свыше решение задач церковной жизни. Мертвящий чиновничий формализм сковывал живые творческие силы в Церкви, не давал им проявиться в должной мере.

При этом митр. Антоний отдавал должное иерархическому началу. Не мiряне-чиновники, не представители бюрократии, должны руководить церковной жизнью, а иерархи – носители священного сана, продолжатели Христова служения. И если это касалось положения Церкви еще в христианском государстве, то тем более митр. Антоний выступал против подчинения Церкви расцерковленному, секулярному государству, отвергающему христианские начала.

В наше время проблема обмiрщения Церкви и утрата ею внутренней свободы является одной из важнейших. Падение лавровского Сvнода есть очевидный результат такого обмiрщения, внутреннего слияния с мiром сим, и как следствие этого, внешнего подчинения враждебным Церкви силам.

Пастырское служение

Одной из главных тем наследия митр. Антония, которой он учил и словом, и паче того личным своим примером, является тема пастырского служения. Священство в его понимании есть продолжение служения Христова по духовному возрождению людей. Основа его – сострадательная любовь к пасомым, получаемая в таинстве священства и возгреваемая собственными усилиями пастыря. Священник не чиновник, не формальный функционер церковной системы, не наемник, пусть даже добросовестный («по послушанию»), а подлинный духовный отец своих чад во Христе. Не клерикал, господствующий над паствой, имеющий льготы перед мiрянами, а подвижник, несущий крест пастырского служения.

Разделяя сердцем нужды приходского духовенства, Владыка противостоял его узко-сословным притязаниям, клерикализму в западном, латинском духе.

Мерило для православного пастыря – его пастырская совесть, испытуемая перед Крестом Христовым, а не просто добропорядочная деятельность перед людьми. Испытание пастырской совести и возгревание подлинного христианского пастырского духа – одна из насущнейших проблем нашего времени.

Личность Первоиерарха и соборность Церкви

Митр. Антоний глубоко чувствовал и понимал мистическую природу церковной соборности и проникновенно выражал ее в своих трудах, таких как «Нравственное значение догмата о Церкви». Он был одним из главных борцов за восстановление в Русской Церкви соборности и патриаршества. Патриаршество мыслилось у него не как механическая реставрация церковной институции XVII века, а как духовно-творческое действие в новых условиях, с сохранением лучших традиций исторического прошлого. Восстановление соборности и патриаршества начала ХХ века было преодолением дефектов предыдущей эпохи, результатом их критического переосмысления. Не просто возвращением к старым каноническим формам, но и наполнением их новым духом любви к братьям во Христе, церковным единством в свободе.

Здесь огромную роль сыграли не только идеи митр. Антония, но и его личность, его простота, доброта, открытость, равное, товарищеское отношение к ученикам и младшим пастырям, чуждое всякого высокомерия и чванства. Братство учеников митр. Антония (из них около 50 архиереев – половина епископата Русской Церкви перед революцией) было школой подлинной соборности.

Восстановление патриаршества и мыслилось, как увенчание церковной соборности, а не отстраивание в Церкви чьей-то единоличной власти. Первоиерарх поместной Церкви – первый среди равных по чести, первенствующий в любви среди собратьев по сану и служению. Первенство чести патриарха в значительной мере связывалось с его личными качествами, с его личным авторитетом, как архипастыря и христианина.

Христианство не существует вне личности, в центре его стоит не безликий закон, а живая личность Богочеловека Иисуса Христа. Дух и учение Нового Завета выражали и передавали преемники учеников Христовых – пастыри Церкви, и не только в своих письменных трудах, но главным образом – личным примером. Откровение Божие доходит до христиан не иначе, как преломляясь в личности проповедников.

Поэтому предстоятель Церкви должен наиболее точно и полно выражать ее учение, ее дух, и лично ему соответствовать в наибольшей мере, председательствуя в любви среди сопастырей. Такой первоиерарх должен являться центром соборного притяжения и церковного единства. Он не просто собирает соборы и председательствует на них, но и объединяет пастырей в духе и истине. Митр. Антоний, раскрывая смысл православного понимания соборности, подчеркивал, что 34-е Апостольское правило, устанавливающее старшинство в местной церкви («епископам каждого народа надлежит знать старшего…»), уподобляет единство собора архипастырей во главе с предстоятелем – единству Лиц Святой Троицы. Сам митр. Антоний, действительно выделяясь по своим личным качествам, обладал в то же время глубоким чувством соборности, был совершенно чужд личного произвола и властолюбия.

Традиции местной и вселенской Церкви

Митр. Антоний гармонично сочетал любовь к традиции Русской поместной Церкви с уважением к преданию Вселенской Церкви. Он ценил местные церковные традиции в тех епархиях, где служил, а также благочестивые народные обычаи, внушенные любовью ко Христу и согласные с духом Евангелия. Он уважал и старый обряд, иногда и сам служил по нему, поддерживал единоверчество и стремился к возвращению старообрядцев в Церковь. Он с сочувствием относился к православным народам Востока и Балкан, уважая их обычаи. Показательно, что греки считали его «фил-эллином», славяне – славянофилом, а сам себя он называл в ответ «пан-ортодоксом», то есть ревнителем о всех православных. Более всего он ценил православное единство и болезненно переживал его нарушения. Он порицал любые проявления шовинизма в разных народах, разрушающего это единство. Местные предания и традиции он никогда не ставил рядом со Вселенским Преданием Церкви.

Отношение к богоборческой революции и коммунистическому режиму

Исходя из своих идеалов, подлинно христианских и православно-церковных, митр. Антоний, безусловно, не признавал богоборческую революцию и до самой кончины поддерживал Белых борцов с большевицким режимом. Руководила им при этом вовсе не ненависть (как его ложно обвиняли подголоски большевиков), а любовь. Любовь ко Христу и к братьям-христианам, замученным богоборцами и принуждаемым к отречению от веры. Любовь к Церкви и скорбь об отпадении от нее тысяч людей, соблазняемых и принуждаемых богоборческим режимом. Любовь к церковным и национальным святыням и скорбь об их осквернении богоборцами. Эта скорбь преждевременно подорвала его силы и ускорила его кончину.

На борьбу против большевиков он смотрел как на борьбу за дело Божие и оставался ему верен от начала до конца, не идя ни на какие уступки. Во время Гражданской войны он поддерживал Белое движение, возглавлял ВЦУ на Юге России. В эмиграции организовал свободную Русскую Зарубежную Церковь и возглавил ее Сvнод. Он последовательно отвергал все компромиссы с богоборцами, предложения признать революцию, как волю Бога или народа, а среди большевиков увидеть некую «эволюцию в государственников», то есть не поддавался на разные соблазны «сменовеховцев» и «евразийцев». Он смотрел в корень : суть большевиков – религиозная и фанатическая ненависть ко Христу, Богу и Церкви, которая не эволюционирует, а только маскируется в зависимости от выгоды в данный момент. И тогда все эти «государственные инстинкты» большевиков, их «патриотизм» ничего не стоят и суть только пропагандные приемы.

Митр. Антоний категорически отверг Декларацию митр. Сергия 1927 г., причем самым первым, и дал развернутый анализ как самого документа, так и последующего сергианского курса. Он оценил сергианство как предательство Церкви, сговор с врагами Христа, как отречение от новых мучеников и страждущих в заточении исповедников. Он видел в сергианстве порабощение Церкви богоборческим государством, превращение ее в часть государственной машины (декоративную, разумеется, часть), а также полное разрушение соборности. Он указал, что сергианство превращает пастыря в пособника коммунистической власти, агитатора и доносчика. Все православие превращается в сергианском формате лишь в пустую внешность из обрядов и абстрактных догматов, лишенных нравственной правды и жизненной силы влияния на людей.

Для митр. Антония развернутая критика сергианства была не «политикой» (в чем его ложно обвиняли союзники большевиков), а защитой духовных идеалов, которым он остался до конца верен. Это были чисто церковные идеалы духовной свободы личности, христианской нравственности, подлинного пастырства, свободы Церкви и ее соборного строя. Все эти стороны сергианство искажало и отравляло, оставляя от Православия видимость, лишенную жизненной силы – Христа.

Наследие митр. Антония составляет единую и цельную систему взглядов и жизненных установок и лежит в основе предания Зарубежной Церкви. Это предание вполне соответствует Вселенскому Преданию Церкви. И пока оно жило в умах и сердцах пастырей РПЦЗ, пока они им руководствовались, сама Зарубежная Церковь служила ориентиром для всех ищущих истинного Православия. Только полное забвение наследия митр. Антония одними, измена ему со стороны других, то есть полное духовное перерождение РПЦЗ, сделало возможным невозможное – унию Зарубежной Церкви со своим главным гонителем и идейным противником – Московской Патриархией, причем без всяких уступок или извинений за прошлое со стороны последней.

Утешает только то, что наследие митр. Антония не исчезло совсем, оно передано на родину вместе с его трудами, и кое-как изучается, хотя еще очень немногими русскими людьми. Русская Зарубежная Церковь тоже не исчезла бесследно и не сдалась полностью, но в ней сохранился малый остаток верных идеалам своего основателя. Церковная история продолжается. И остается надежда на то, что наследие великого архипастыря еще будет востребовано и принесет добрые духовные плоды на его родной земле.

 

* * *

БЛАЖЕННОЙ ПАМЯТИ НАШЕГО ВЕЛИКОГО АВВЫ

К 80-летию кончины Митрополита Антония

Протодиакон Герман Иванов-Тринадцатый

Есть юбилеи, которые нельзя пропускать. Без постоянного памятствования о нашем прошлом, о наших корнях, мы становимся настоящими ''иванами, не помнящими родства'' и распыляемся в окружающем нас падшем мiре. Но если мы хотим быть носителями нашего великого прошлого, то должны постоянно иметь перед глазами, в памяти, перед духовным взором пример и подвиг наших Отцов.

Если мы себя считаем Русскими и законно гордимся нашей русскостью, то должны ежегодно вспоминать подвиг святого Царя-Мученика, подвиг наших Отцов, сражавшихся в Белом Движении за правду и честь России и по мере возможности пытаться быть их достойными наследниками, хранить в своих сердцах ту Россию, которую они нам передали, то воспитание, ту культуру, ту нравственность, которые нас связывают с исчезнувшей Россией, к которой нам дано было прикасаться в общении с ними в среде Белой Эмиграции, этой истинной России вне России.

Если мы себя считаем Зарубежниками, то должны постоянно памятствовать об Отцах-Основателях нашего спасительного Зарубежного ковчега, а в первую очередь должны с благодарностью вспоминать и почитать совершенно уникальную личность Блаженнейшего Митрополита Антония, Основоположника Русской Зарубежной Церкви, и по мере возможности пытаться быть достойными того наследия, которое он нам оставил. И сегодня как никогда знаем, как трудно это даётся …

Да, восемьдесят лет назад, 28 июля/10 августа 1936 года, отошёл в иной лучший мiръ многогранный иерарх, который благодаря своей обширной деятельности может смело быть назван воплотителем Православия в период конца девятнадцатого и начала двадцатого века. Подумать — в возрасте двадцати семи лет он был назначен ректором Московской Академии ! За всю свою историю Академия не знала такого молодого ректора. Известно какое влияние он оказал на учащихся, сколько среди них, под его влиянием, приняли монашество и Академия стала рассадником будущих видных учёных иерархов. В просвещённом монашестве он видел залог всестороннего возрождения Церкви и спасения России, пламенным патриотом которой он был.

Митрополит Антоний был великим преобразователем, как в области богословской мысли, так и в области церковной организации. Никто лучше от. Георгия Граббе, будущего Епископа Григория, многолетнего сотрудника Митрополита и в течении почти пятидесятилетия Секретаря Архиерейского Сvнода Зарубежной Церкви, не характеризовал вклад своего маститого учителя в историю русского богословия : «Хомяков пробил брешь в стене чужеродного схоластического богословия. Митрополит Антоний развил и завершил эту победу». Преобразователем был он не на манер революционеров, а был истинным возродителем, стиравшим как искусный, кропотливый мастер чужеродные наслоения западной мысли, засорившие за последние два века русское богословие.

Митрополит, в частности, уделил много времени и усилий, чтобы открыть глаза своим современникам и соотечественникам на скрытую опасность римо-католичества, особенно после указа 1905 года о веротерпимости, когда католики занялись активным прозелитизмом среди русского народа. Но Русским трудно было составить правильное понятие о католичестве, поскольку «руководства, по которым мы учились в школе и которые составляют содержание нашей богословской науки заимствованы у католиков и протестантов ; у нас только опущены известные всем и осуждённые церковными авторитетами прямые заблуждения инославия». Понятно почему наш великий Авва был в дореволюционной России горячим сторонником преобразования академических программ, которые, увы, как сказано, были составлены по примеру западных богословских школ. Все свои силы приложил он на то, чтобы высвободить Церковь из оков мертвящей схоластики, сократить преподавание систем и вернуть русское богословие к изучению первоисточников, вернуть к святоотеческому Православию. Скорбел он, видя как далеко отстояла от действительной духовной жизни православного народа богословская наука, создававшаяся по принципам, списанным из западных систем.

В этом отношении, Митрополит Антоний уделял особое внимание догмату Искупления, о котором он оставил в отдельном трактате из нескольких десятков страниц краткое, но весьма яркое свидетельство того, что ему представлялось основным расхождением между православным и католическим богословием. Его «Догмат Искупления», несмотря на свою сжатость, — ведь составлен он был в начале революции, в обстановке ограниченной свободы, можно сказать фактически в плену, не располагая необходимой литературой и написанный на одном дыхании за какой-то десяток дней — тем не менее может считаться вершиной его богословского творчества. На первый план ставится нравственная сторона догмата в отличие от схоластической теории католиков сатисфакции, то-есть удовлетворения гневу Божию, развитой Ансельмом Кентерберийском и Фомой Аквинатским, теории основанной на феодальном представлении о рыцарской чести с пролитием крови равного по рангу обидчика.

Как ни странно, до сих пор есть люди выражающие несогласие с мыслями Митрополита Антония, упрекая его в том, что он будто умаляет значение крестной смерти и воскресения Сына Божия в деле искупления человечества, что естественно является несостоятельным упрёком, что легко можно проверить, просмотрев его прочие писания. Митрополит Антоний, естественно, никак не умалял крестные Христовы страсти, но, опровергая неуместную латинскую теорию сатисфакции, подчёркивал наоборот огромное и забытое латинянами значение пережитых в Гефсиманском саду Его нравственных мук.

Некоторые подчёркивают критические суждения о богословских воззрениях Митрополита, зато умалчивают положительные веские отзывы на них. Среди таких, как ни странно, можно отметить его бывшего ученика и затем, увы, первого советского патриарха, Сергия /Страгородского/. Если митрополит Сергий вдоволь показал свою идеологическую несостоятельность, примкнув первое время к обновленцам, затем кощунственно подписав Декларацию о лояльности советской власти, нельзя однако отрицать его богословскую учёность, которую он между прочим проявил, опровергая лжеучение Толстого, но главный его богословский труд «Православное учение о спасении», магистерская диссертация, защищённая в 1895 году, был написан по настоянию его учителя, тогдашнего архимандрита Антония, ректора Московской и затем Казанской Духовной Академии. Один из самых выдающихся современных богословов, серб, преподобный Иустин /Попович/, написал свою знаменитую «Догматику Православной Церкви», в которой изложение догмата искупления вполне созвучно с мыслью Митрополита Антония, о котором он однажды написал, что по отношению к нашему великому святителю, он в положении муравья, говорящего о парящем орле.

Таких примеров и высказываний можно было бы много приводить. Ограничимся словами будущего новомученика, выдающегося богослова и экклезиолога архимандрита Илариона /Троицкого/ : «Католических ересей насчитывали целые десятки, но не указывали основного пагубного заблуждения латинства. В схоластическом учении о спасении прежде всего должны быть снесены до основания два форта, два понятия : удовлетворение и заслуга. Эти два понятия должны быть выброшены из богословия без остатка, навсегда и окончательно!». Не над этим ли трудился наш великий Авва ?

Признание величины Митрополита Антония свойственно не только Зарубежной Церкви, свойственно оно было и всей Русской Церкви до революции. Характерно оно было и на всеправославном уровне. Напомним кратко, что на Поместном Соборе 1917 года, восстановившем Патриаршество, повальное большинство участников проголосовало за Владыку Антония, чтобы занять пустующую в течении двухсот лет высшую кафедру, незаконно обезглавленной Церкви. Сам св. Патриарх Тихон признал, что без целеустремлённой деятельности Владыки Антония в течении двадцати лет, совершенно выветривившаяся из церковного сознания идея Патриаршества никогда бы не осуществилась, не будь усердного и ревностного носителя этой идеи. Такой человек был дан России и Церкви в лице Митрополита Антония.

Был он также в личном контакте с восточными патриархами, пользовался известностью, уважением и авторитетом во всем православном мiре. До войны, в 1912 году, Константинопольский патриарх назначил его своим экзархом в Галиции и на Карпатской Руси, что не помешало ему, уже после революции, с авторитетом возвышать свой голос против реформ, вводимых Патриархом Константинопольским после Всеправославного Собора 1923 года. Сербский Патриарх Варнава несколько лет спустя вспоминал : «Когда в начале послевоенных годов волна модернизма захлестнула почти все Церкви Востока, она разбилась о скалу митрополита Антония». Тот же Патриарх Варнава, под председательством которого собрались в 1934 году части расколотой Зарубежной Церкви, дабы найти пути примирения, сказал им : «Среди вас находится митрополит Антоний, этот великий иерарх, являющийся украшением Вселенской Православной Церкви. Это высокий ум, который подобен первым иерархам Церкви Христовой в начале христианства. В нем и заключается церковная правда. Вы все, не только живущие в нашей Югославии, но и находящиеся в Европе, в Америке и в Азии и во всех странах мiра должны составлять, во главе с вашим великим архипастырем, митрополитом Антонием, несокрушимое целое, не поддающееся нападкам и провокациям врагов Церкви». Вот каким всеправославным авторитетом пользовался Основоположник Зарубежной Церкви ! … В нём заключается церковная правда … О многих ли иерархах во всей истории Церкви говорились такие слова ?...

Для более менее общей картины нельзя не упомянуть личное обаяние Митрополита. Обаяние не внешнее, показное, пленяло оно каждого с первой встречи. Общение с ним было лишено всякого формализма, пользовался он глубокой, искренней любовью молодёжи, в частности семинаристов, студентов. Очаровывал окружающих скромностью, добротой, вниманием к их нуждам и заботам. Сострадательная любовь не была для него литературным понятием, а самой жизнью. Никогда не прибегал к строгости или законничеству. Таким же правилом веры и образом кротости был он в церковных отношениях, даже в самой натянутой и критической обстановке. Так, в 1934 году Митрополит Антоний написал доброе, дружеское письмо Митрополиту Евлогию, призывая его к примирению. А подумать — сколько накопилось недоразумений, лишних слов, вражды за эти восемь лет болезненного раскола. Тем не менее, оба иерарха встретились в Югославии и всё же временно примирились, прочитав друг над другом разрешительные молитвы. Но какой урок смирения всем нам дал наш Митрополит, несмотря на свою полную правоту, попросив Владыку Евлогия прочитать и над ним разрешительную молитву ! До того велико было его смирение, до того дышал он христианским духом, до того был он чужд всякого чувства самолюбия, что этот шаг ничего ему не стоил, был вполне естественным. Ведь речь шла о мире, о единстве, о Церкви ! Какие личные или законнические соображения могли препятствовать такому радостному выходу из пагубного кризиса ? Вот как и когда проявляется Зарубежный дух …

Вот какая великая во всех отношениях личность была у истока нашей Церкви и простояла во главе её до последнего дня своей земной жизни, восемьдесят лет назад. Блаженнейшего Митрополита Антония можно без всяких преувеличений назвать Учителем Церкви в полном смысле этого слова. Отцы и Учители Церкви принадлежат не временному, но духовному измерению и наш Первосвятитель жил в святоотеческом духовном мiре, жил он со святыми и теперь, как о нём сказал архиманлрит Иустин /Попович/ в своём слове на кончину Митрополита : «Он между Ними». Остаётся только Церкви официально освидетельствовать это, дабы могли мы молиться перед его иконами.

А для нас, для Белой Эмиграции, Митрополит Антоний являет ещё образ пророка. Помним, что человеческий выбор возвёл Митрополита на патриарший престол, но Провидение распорядилось иначе. Вся его миссия в России, связанная с восстановлением патриаршества была завершена, но, как мы уже писали, задача организации Церкви за пределами России требовала истинного столпа Церкви. Митрополит Антоний стал воистину тем новым Моисеем русской православной диаспоры, поставив Русскую Церковь Заграницей на путь канонической и доктринальной истины, на котором она простояла многие десятилетия и может ещё остаться, если только захотим и сумеем оставаться верными её идеалам, её учению, верными наследию Митрополита Антония и прочих гигантов духа, которые процвели на протяжении почти вековой истории Зарубежной Церкви.

 

* * *

WHY ORTHODOXY AND EVOLUTIONISM ARE INCOMPATIBLE

Dr. Vladimir Moss

Pope Francis has recently declared that he believes in evolutionary theory and the Big Bang."God is not a divine being or a magician," he said to the Pontifical Academy of Sciences, "but the Creator who brought everything to life. Evolution in nature is not inconsistent with the notion of creation, because evolution requires the creation of beings that evolve."

With these words the Pope has completed a process in Roman Catholicism that began at the Second Vatican Council, when the door was opened to all kinds of modernist ideas.[1] Pope John-Paul II took this process a giant step forward by immersing Roman Catholicism in the ecumenical movement, and by declaring that evolution was true as regards the body of man, but not as regards his soul. It appears that Pope Francis has removed even this qualification…

The soul is of course the greatest stumbling-block to any evolutionist theory, however modified and upgraded. According to Orthodoxy, the soul is not made of organic or inorganic matter, was breathed into man’s body by God at the time of his creation, and remains fully functional and immortal after the death of the body. There is no way this teaching can be harmonized with the evolutionist theory accepted by most modern scientists. For how could an immortal soul derive from corruptible matter, rationality from irrationality, freewill from necessity? The answer is: they can’t; for these are incompatible categories.

However, there are several other dogmatic teachings of the Church that are incompatible with evolutionism. Thus evolutionism rests on the idea of chance; but the Holy Fathers from St. Basil the Great to St. Ignaty Brianchaninov all rejected this idea. "Theological evolutionists" try to combine the ideas of chance and Divine creation. But an event is either "caused" by chance or it is caused by God – it cannot be both! Even if "chance" is redefined in terms of probability and conditionality, as some evolutionists try to do, this does not make nature any the less a chance phenomenon. But if we accept that nature came into being by chance, we are denying that "in the beginning God created the heavens and the earth". Creation and chance, however redefined, are incompatible categories.

In order to give their theories even a semblance of plausibility, the theological evolutionists have to make a distinction between an initial act of creation and the later development of that act, its consequences in history. So God produced the Big Bang, they say, but evolution developed the consequences of the Big Bang into the universe we see before us now. This appears to be what the Pope is doing when he says, on the one hand, that God brought everything to life, and on the other, that these creatures then evolved…

In essence, this is simply a variation on the theory of the eighteenth century Deists, who compared the universe to a clock that God creates and winds up, but which he then allows to tick away without any further intervention from Himself. Theoretically, he might interfere occasionally in the form of miraculous events, but in practice the Deists did not believe in miracles… Similarly, while the Pope allows that God caused the Big Bang, he does not see the need for any further miracles – after all, "God is not a magician"…

Deism at least has the virtue of clearly delineating where God’s creativity begins and where it ends: that is, He creates at the very beginning, but abstains thereafter. And theological evolutionists claim support for this view from the fact that, according to Genesis, God rested from His works on the seventh day… However, the Orthodox interpretation of this seventh day is that it signifies God’s ceasing to create any new species. Man, created on the sixth day, is the last stage and crown of His creation, and He did not create anything essentially new thereafter. But this does not mean that He has ceased to create at all, and He maintains and develops what He created in the first six days in accordance with His creative Power and Wisdom; for as the Creator Himself said: "My Father has been working until now, and I have been working" (John 5.17?)

Some idea of creation in the beginning will probably continue to remain on the table of human thought, if only because not even evolutionists can explain how the initial ball of matter that exploded, supposedly, 13.8 billion years ago, came into being, let alone how it produced the vast variety and complexity of the universe, including the Works of Shakespeare and even the Theory of Evolution. For nothing comes from nothing: only God can produce something out of nothing. But what seems common sense to the ordinary human being is anything but to today’s scientists. Thus according to the most famous of contemporary scientists, Stephen Hawking, the universe owes its origin to a chance quantum fluctuation. Thus David Wilkinson, a physicist and Methodist minister, in a book on Stephen Hawking writes that the universe arose by "a chance quantum fluctuation from a state of absolute nothing… Quantum theory deals with events which do not have deterministic causes. By applying quantum theory to the universe, Hawking is saying that the event that triggered the Big Bang did not have a cause. In this way, science is able not only to encompass the laws of evolution but also the initial conditions."[3]

The idea that the whole, vast, infinitely varied universe should come from a chance quantum fluctuation is unbelievable (and certainly undemonstrable). But still more unbelievable is the idea that the quantum fluctuation itself should come out of absolute nothing. For we repeat: nothing comes from nothing. To say that the quantum fluctuation is not deterministically caused is just a play with words that does not resolve the problem. Existing things can owe their existence only to "The One Who Exists" (Exodus 3.14) par excellenceess, Who is "the Beginning of every beginning" (I Chronicles 29.12) and Who said: "Before Abraham was, I AM" (John 8.58)

The introduction of some Scriptural quotations brings us up with the question: to what degree, if at all, is Holy Scripture compatible with evolution?

Now Orthodox Christians – unlike post-Vatican II Roman Catholics and Protestants – have the obligation to interpret Holy Scripture, not in accordance with their own ideas, but strictly in accord with the writings of the Holy Fathers. For, as St. Peter says: "No scripture is of private interpretation" (II Peter 1.20). And as far as the teaching of the Holy Fathers is concerned, Fr. Seraphim Rose in his excellent book, Genesis and the Creation of Man, has clearly demonstrated that their interpretation of the creation story is incompatible with that of the evolutionists, including the theological evolutionists and their pseudo-allegorical interpretations.

Nevertheless, for the sake of those who are not familiar with the patristic interpretation of Genesis, or who are inclined to think that the Holy Fathers were uneducated men who were led astray by their ignorance of science, let us approach the question from a purely commonsensical, logical point of view, without referring to patristic interpretations.

There are several basic problems that any attempt to reconcile Holy Scripture with evolutionism come up against:

(a)Holy Scripture says that "God did not create death" (Wisdom 1.13), that He created all species as "very good" from the beginning and so did not need to keep changing them by means of evolution over billions of years. Death was not there in the beginning, and appeared only as the result of the sin of Adam: "Through one man sin entered the world, and through sin death" (Romans 5.12). So without sin, and without the possibility of the commission of sin by a free, morally responsible man, death would not have appeared (animals cannot sin). Evolutionism, on the other hand, asserts that death was there immediately there appeared organic matter that was capable of dying (for inorganic matter is already dead), and that death was the very engine of evolution insofar as mutation and natural selection are in essence destructive, death-dealing processes. So for Holy Scripture life proceeded from Life, and death intervened only when the man turned away from Life, whereas for evolutionism life proceeded from death, the creation of life from the destruction of life. To the present writer’s knowledge, no attempt to reconcile this contradiction has yet been made that is in the slightest degree plausible. From a commonsensical, logical point of view, it makes much more sense to suppose that life proceeds from Life, rather than that life comes from death…

(b)At a certain point, according to both Holy Scripture and evolutionism, the first fully human man appeared on earth. For Holy Scripture, he was made from clay, water and the inbreathing of God. For the evolutionists, however, he must have appeared through the sexual intercourse of two apes (or Neanderthals). The contradiction is obvious, and cannot be obviated by supposing that the clay and water of the Scriptural account were in fact the embryo of the first man in the womb of his mother. Moreover, for the continuance of the new species, Homo Sapiens, it was necessary, according to the evolutionist account, for both a male and a female of the new species to come into being at the same time and place in order to mate and produce offspring. But, taking into account the fact the creation of a male of the new species requires very many specific genetic changes (mutations), and that the creation of a female of the species equally requires very many specific genetic changes – but different ones, ones that must be complementary to those of the male, the likelihood of this ever happening by chance – that is, all the complementary genetic changes of both the male and the female in one generation – is extraordinarily small. If all these multiple and complementary genetic changes do not take place in one generation, then the reproductive process cannot take place and the species dies out immediately. Moreover, we are talking here only about the very many differences between the sexual reproductive apparatus of the higher apes and man. As we know, there are very many other differences – not least in the size and capacity of the human brain – that distinguish the two species and which have to come into being at the same time and place in both a male and a female of the old species. Generally speaking, sexuality is one of the most powerful arguments against evolutionism. By comparison, the Scriptural account of the creation of Eve from Adam by parthenogenesis (a process found in other animal species) looks much simpler and more plausible.

(c)  The difficulties of harmonizing the Scriptural account of the creation of man with the evolutionist account are so great that most theological evolutionists abandon the idea that Adam and Eve were specific people. However, it is clear from the Scriptures that Christ, St. Paul and St. John all believed in Adam and Eve as real people and not as abstractions for male and female humanity. The question then becomes a question of authority: whose authority is greater: that of Christ and the Apostles, or that of Darwin and his followers? For a Christian who believes that Christ is none other than the Way, the Truth and the Life, God incarnate, there is only one possible answer. To think that Christ could be mistaken about anything whatsoever is equivalent to rejecting Christianity altogether…

(d)If Adam and Eve were not real people, as most theological evolutionists are forced to conclude, then the further question arises: when did the roll-call of names in the genealogy of Luke 3, for example, cease to refer to abstractions or fictions and begin to refer to real people? With Noah? Or Abraham? Or Moses? But again, the Lord, the Truth incarnate, referred to Noah, Abraham and Moses as real people. And the Apostles John and Jude referred to Cain and Abel, and to Enoch, as real people… It seems that the evolutionist who does not reject the early chapters of Genesis or Luke 3 as no more than an instructive fairy-tale has to draw an entirely arbitrary line beyond which symbols and abstractions suddenly became real people…

(e)The case of Noah and the universal flood of his time – confirmed as fact by the Lord and the Apostle Peter – is especially critical, because the existence of the flood provides a much simpler and more comprehensive account of the fossil evidence than does Darwinism. Moreover, the plausibility of Darwinism rests on the assumption of uniformitarianism, that is, on the idea that no universal, cataclysmic events like the flood have taken place since the earth was formed. For if such events did occur, then the dating methods the evolutionists use to date the fossils have to be discarded, since they rest on uniformitarian assumptions… But St. Nektary of Optina (+1928) pointed out that fossils had been found on the tops of the mountains, which appears to presuppose the existence of a universal flood that deposited them there. And creationist scientists in our time have pointed to a mass of evidence from various scientific disciplines that confirms the historicity of the flood.

But let us return to the greatest stumbling block to evolution, the soul, and to those attributes of the soul that make it wholly incommensurable with anything in the material created universe: rationality, freedom and morality. It is these attributes above all that are referred to by the Holy Spirit when He says that God created man "in His own image" (Genesis 1.26). For only God, being completely beyond space, time and matter, can be said to be truly rational, free and good; and man is said to be made in His image precisely because he, unlike the rest of material creation, partakes in these truly Divine attributes.

It was the implicit denial of the rational, free and moralizing soul that particularly shocked the early critics of Darwinism. For as Darwinism rapidly evolved from a purely biological theory of origins into universal evolutionism going back to what scientists now call the Big Bang, the image of man that emerged was not simply animalian but completely material: man was made in the image, not of God, but of dead matter. Moreover, evolutionism turned out to be a "new" explanation of the origins of the universe that was in fact very old and very pagan. For "all things were made" now, not by God the Word ("the Word" or "Logos" here can also be translated as "Reason"), but by blind mutation and "natural selection" (i.e. death). These were the two hands of original Chaos, the father of all things - a conception as old as the pre-Socratic philosophers Anaximander and Heraclitus and as retrogressive as the pre-Christian religions of Egypt and Babylon.

Darwin’s idea of species evolving into and from each other also recalls the Hindu idea of reincarnation. A more likely contemporary influence, however, was Schopenhauer’s philosophy of Will. For both Schopenhauer and Darwin the blind, selfish Will to live was everything; for both there was neither intelligent design nor selfless love, but only the struggle to survive; for both the best that mankind could hope for was not Paradise but a kind of Buddhist nirvana.

Schopenhauer in metaphysics, Darwin in science, and Marx in political theory formed a kind of unholy consubstantial trinity, whose  essence was Will.[4]  Marx  liked  Darwinism  because  it appeared to justify the idea of class struggle as the fundamental mechanism of human evolution. "The idea of class struggle logically flows from 'the law of the struggle for existence'. It is precisely by this law that Marxism explains the emergence of classes and their struggle, whence logically proceeds the idea of the dictatorship of the proletariat. Instead of racist pre-eminence class pre-eminence is preached."[5]

However, Darwinism was also congenial to Marxism because of its blind historicism and implicit atheism. As Richard Wurmbrand notes: "After Marx had read The Origin of Species by Charles Darwin, he wrote a letter to Lassalle in which he exults that God - in the natural sciences at least - had been given 'the death blow'".[6] "Karl Marx," writes Hieromonk Damascene, "was a devout Darwinist, who in Das Kapital called Darwin's theory 'epoch making'. He believed his reductionist, materialistic theories of the evolution of social organization to be deducible from Darwin's discoveries, and thus proposed to dedicate Das Kapital to Darwin. The funeral oration over Marx's body, delivered by Engels, stressed the evolutionary basis of communism: 'Just as Darwin discovered the law of evolution in organic nature, so Marx discovered the law of evolution in human history.'"[7]

"The years after 1870," writes Gareth Stedman Jones, "were dominated by the prestige of the natural sciences, especially that of Darwin. Playing to these preoccupations, Engels presented Marx's work, not as a theory of communism or as a study of capitalism, but as the foundation of a parallel 'science of historical materialism'. Socialism had made a transition from 'utopia' to 'science'"...[8]

Not only Marxism, but also its ideological rival, capitalism, found support in Darwinism. For Darwinism can be seen as the application of the principles of capitalist competition to nature. Thus Bertrand Russell writes: "Darwinism was an application to the whole of animal and vegetable life of Malthus's theory of population, which was an integral part of the politics and economics of the Benthamites - a global free competition, in which victory went to the animals that most resembled successful capitalists. Darwin himself was influenced by Malthus, and was in general sympathy with the Philosophical Radicals. There was, however, a great difference between the competition admired by orthodox economists and the struggle for existence which Darwin proclaimed as the motive force of evolution. 'Free competition,' in orthodox economics, is a very artificial conception, hedged in by legal restrictions. You may undersell a competitor, but you must not murder him. You must not use the armed forces of the State to help you to get the better of foreign manufacturers. Those who have the good fortune to possess capital must not seek to improve their lot by revolution. 'Free competition', as understood by the Benthamites, was by no means really free.

"Darwinian competition was not of this limited sort; there were no rules against hitting below the belt. The framework of law does not exist among animals, nor is war excluded as a competitive method. The use of the State to secure victory in competition was against the rules as conceived by the Benthamites, but could not be excluded from the Darwinian struggle. In fact, though Darwin himself was a Liberal, and though Nietzsche never mentions him except with contempt, Darwin's 'Survival of the Fittest' led, when thoroughly assimilated, to something much more like Nietzsche's philosophy than like Bentham's. These developments, however, belong to a later period, since Darwin's Origin of Species was published in 1859, and its political implications were not at first perceived…"[9]

And yet the repulsive moral implications of Darwin’s theory were obvious to contemporary Orthodox saints. For example, St. Barsanuphius of Optina: "The English philosopher Darwin created an entire system according to which life is a struggle for existence, a struggle of the strong against the weak, where those that are conquered are doomed to destruction and the conquerors are triumphant. This is already the beginning of a bestial philosophy…"[10]

Again, St. Nectarios of Aegina wrote in 1885: "The followers of pithecogeny [the derivation of man from the apes] are ignorant of man and of his lofty destiny, because they have denied him his soul and Divine revelation. They have rejected the Spirit, and the Spirit has abandoned them. They withdrew from God, and God withdrew from them; for, thinking they were wise, they became fools… If they had acted with knowledge, they would not have lowered themselves so much, nor would they have taken pride in tracing the origin of the human race to the most shameless of animals. Rightly did the Prophet say of them: ‘Man being in honour, did not understand; he is compared to the dumb beasts, and is become like unto them."[11]

As for the political implications of Darwin's book, they are obvious from its full title: On the Origin of Species by means of Natural Selection, or the Preservation of Favoured Races in the struggle for life. Darwin did not mean by "races" races of men, but species of animals. However, the inference was easily drawn that certain races of men are more "favoured" than others; and this inference was still more easily drawn after the publication of The Descent of Man in 1871. Very soon different races or classes or groups of men were being viewed as if they were different species. "Applied to politics," writes Jacques Barzun, "[Darwinism] bred the doctrine that nations and other social groups struggle endlessly in order that the fittest shall survive. So attractive was this 'principle' that it got the name of Social Darwinism."[12] Thus Social Darwinism may be defined as the idea that "human affairs are a jungle in which only the fittest of nations, classes, or individuals will survive".[13]

Social Darwinism leads to the conclusion that certain races are congenitally superior to others. "Only congenital characteristics are inherited," writes Russell, "apart from certain not very important exceptions. Thus the congenital differences between men acquire fundamental importance." [14] As Fr. Timothy Alferov writes: "The ideas of racial pre-eminence - racism, Hitlerism - come from the Darwinist teaching on the origin of the races and their unequal significance. The law of the struggle for existence supposedly obliges the strong races to exert a strong dominance over the other races, to the extent of destroying the latter. It is not necessary to describe here the incarnation of these ideas in life in the example of Hitlerism, but it is worth noting that Hitler greatly venerated Darwin."[15]

However, while appearing to widen the differences between races of men, Social Darwinism also reduces them between men and other species - with some startling consequences. Thus Russell writes: "If men and animals have a common ancestry, and if men developed by such slow stages that there were creatures which we should not know whether to classify as human or not, the question arises: at what stage in evolution did men, or their semi-human ancestors, begin to be all equal? Would Pithecanthropus erectus, if he had been properly educated, have done work as good as Newton's? Would the Piltdown Men have written Shakespeare's poetry if there had been anybody to convict him of poaching? A resolute egalitarian who answers these questions in the affirmative will find himself forced to regard apes as the equals of human beings. And why stop at apes? I do not see how he is to resist an argument in favour of Votes for Oysters. An adherent of evolution should maintain that not only the doctrine of the equality of all men, but also that of the rights of man, must be condemned as unbiological, since it makes too emphatic a distinction between men and other animals."[16]

Arthur Balfour, who became British Prime Minister in 1902, described the world-view that universal evolutionism proclaimed as follows: "A man - so far as natural science is able to teach us, is no longer the final cause of the universe, the Heaven-descended heir of all the ages. His very existence is an accident, his story a brief and transitory episode in the life of one of the meanest of the planets. Of the combination of causes which first converted a dead organic compound into the living progenitors of humanity, science indeed, as yet knows nothing. It is enough that from such beginnings famine, disease, and mutual slaughter, fit nurses of the future lords of creation, have gradually evolved after infinite travail, a race with conscience enough to feel that it is vile, and intelligent enough to know that it is insignificant. We survey the past, and see that its history is of blood and tears, of helpless blundering, of wild revolt, of stupid acquiescence, of empty aspirations. We sound the future, and learn that after a period, long compared with the individual life, but short indeed compared with the divisions of time open to our investigation, the energies of our system will decay, the glory of the sun will be dimmed, and the earth, tideless and inert, will no longer tolerate the race which has for a moment disturbed its solitude. Man will go down into the pit, and all his thoughts will perish…"[17]

A truly melancholy philosophy – but fortunately there is no reason to believe in it. C.S. Lewis wrote: "By universal evolutionism I mean the belief that the very formula of universal process is from imperfect to perfect, from small beginnings to great endings, from the rudimentary to the elaborate, the belief which makes people find it natural to think that morality springs from savage taboos, adult sentiment from infantile sexual maladjustments, thought from instinct, mind from matter, organic from inorganic, cosmos from chaos. This is perhaps the deepest habit of mind in the contemporary world. It seems to me immensely implausible, because it makes the general course of nature so very unlike those parts of nature we can observe. You remember the old puzzle as to whether the owl came from the egg or the egg from the owl. The modern acquiescence in universal evolutionism is a kind of optical illusion, produced by attending exclusively to the owl's emergence from the egg. We are taught from childhood to notice how the perfect oak grows from the acorn and to forget that the acorn itself was dropped by a perfect oak. We are reminded constantly that the adult human being was an embryo, never that the life of the embryo came from two adult human beings. We love to notice that the express engine of today is the descendant of the 'Rocket'; we do not equally remember that the 'Rocket' springs not from some even more rudimentary engine, but from something much more perfect and complicated than itself - namely, a man of genius. The obviousness or naturalness which most people seem to find in the idea of emergent evolution thus seems to be a pure hallucination…"[18]

So: "immensely implausible" and "pure hallucination" was the verdict of this most gifted and learned of Western Christian writers on evolutionism, a verdict shared today by increasing numbers of scientists from various disciplines… And yet the great majority of contemporary mankind, including most Christians and most scientists, still believes in this foundation myth of our age. In searching for an explanation of this fact, we should remember the words of the Lord: "If anyone wills to do His will, he shall know concerning the doctrine, whether it is from God" (John 7.17). In other words, truth is given to those who practice the good as far as they are able. "For everyone practicing evil hates the light and does not come to the light, lest his deeds should be exposed" (John 3.20).

And if it be objected that these words cannot be applied to many evolutionists, who are very moral and honourable people, then it should be remembered that even such "respectable" sins as conformism and wanting to be honoured by others is sufficient to alienate us from the truth. For "how can you  believe,  who receive honour  from  one another and do not seek  the honour that comes from the only God?" (John 5.44). For why is it that the vast majority of men, even the most  intelligent,  accept  the  prevailing belief-system of their age, even when its falsehood is so evident to succeeding generations? Because they "receive honour from one another", and fear to lose that honour (and perhaps also positions and salaries) if they depart from the prevailing consensus, or look too closely into its shaky foundations. For most men are like the parents of the blind man whom Christ healed, "who said these things because they feared the Jews, for the Jews had agreed already that if anyone confessed that He was the Christ he would be put out of the synagogue" (John 9.22).

The synagogue of those who hold the prevailing belief-system is extremely powerful in any age, not least in our own, which, while seeming to honour freedom, creativity and non-conformism, actually restricts them within very definite limits. Nor is it necessary to imprison or physically abuse non-conformists in order to bring them into line. Thus those who believe that homosexuality is immoral and unnatural (which is obvious) are considered to be haters of men, lacking in compassion, bigots. And those who reject evolution are considered to be unintelligent, flat-earthers, "behind the times", "unscientific", even enemies of progress. In practice we see that very few are able to resist such social pressures.

Which brings us to the fundamental reason why evolutionists accept the lie: "because they did not receive the love of the truth, that they might be saved". It is because of this lack of love of the truth above all that God "sends them a strong delusion, that they should believe the lie" (II Thessalonians 2.10-11). For in the last resort those who do not believe in God the Creator are, as St. Paul says, "without excuse" (Romans 1.20).

So how are we to classify the false teaching of evolutionism, bearing in mind that it is not only atheists who believe in it, but also Christians, and even those who call themselves Orthodox Christians? The best answer would seem to be: as a form of scientism, that is, the belief that certain knowledge of the most important truths is attainable only through science, and not through the Word of God. And scientism in turn is a form of rationalism, that is, the belief that human reasoning is a surer method of reaching truth than Divine Revelation

People are impressed – overawed would perhaps be a better word – by the fact that science, alone among major human activities, appears always to be making progress. This is not to say that scientists never make mistakes but that in the end science will always, perhaps after a period of meandering along dark, misleading paths, drag itself out of error and bring us onto the sunlit uplands of truth. In other words, individual scientists and scientific hypotheses may be wrong, but the scientific project as such is never wrong: on the contrary, it is the only sure path to truth. Science, it is granted condescendingly, cannot provide certain emotional satisfactions, such as knowing the meaning of life: for these, it is better to resort to other activities such as religion or art. But the implication is that these other activities are not actually concerned with objective truth: for that there is no substitute for science; it alone can tell us what life and the universe is, was and shall be.

The basic problem with what we can call the heresy of scientism is that it defines objective reality as exclusively that which can be studied by empirical scientific method. And since scientific method can study only visible objects existing in space and time, this by definition precludes from the realm of objective reality not only invisible things, such as God, angels and the soul, but also things that cannot be located in space and time, such as love. Now the early theorists of science, such as Francis Bacon, and the greatest scientists of the spring-time of science, such as Isaac Newton, accepted the existence of these things while at the same time accepting that they were not objects for scientific research. That is why, as recent research has shown, Newton spent as much time on the study of the Bible, especially the prophetic books, as he did on pure science. But later science became increasingly scientistic, as opposed to strictly scientific; that is, it decided – completely arbitrarily – that that which cannot be investigated by science ipso facto does not exist…

Scientific method is also restricted to the study only of those events which are – in principle, at any rate – repeatable; for hypotheses are tested through experimentation, and experimentation must be replicable. But this again precludes from the realm of objective reality such unreplicable events as the beginning of the world… Scientism, however, refuses to be so restricted, and universal evolutionism is therefore not science in the strict sense of the word, but metaphysical speculation…Even that more down-to-earth part of the theory that we call Darwinism is virtually metaphysical. For while mutations and the emergence of species are in principle visible and repeatable events, nobody has yet witnessed a single such an event, whether in the wild or in a laboratory!

Again, scientific method proceeds through the discovery of scientific laws and conducts its experiments on the assumption that some explanation of any phenomenon that is being studied can eventually be found within the context of already discovered or still-to-be-discovered laws of nature. There is nothing wrong with such an assumption for particular cases, and it has, of course, proved very fruitful in stimulating the progress of science. Scientism, however, goes further and declares with complete generality that everything that happened in the past, that is happening now and will happen in the future can be explained by the laws of nature. In other words, miracles, the irruption into our world of space, time and matter of forces from another realm, are impossible. However, as C.S. Lewis proved conclusively in his great book Miracles, this again is a metaphysical assumption that cannot be proved from the nature of science itself.

The fact is, as Horatio said to Hamlet, there are more things in heaven and earth than are dreamed of in the rationalist philosophy of scientism… Science has indeed made great progress as long as it has stayed within its proper bounds and remained faithful to the principles of empiricism. But as soon as it has strayed beyond the bounds of empirical science and entered the realm of metaphysics, as in the theory of evolution, it has gone badly astray, becoming "half-science" as Dostoyevsky called it in his novel, The Devils. In our time, this has led to the construction of a huge quasi-religious myth encompassing the whole history of the universe from beginning to end which, apart from contradicting established scientific fact in very many particulars, also contradicts the only reliable source of knowledge we have for these matters – the Revelation of God. So let us return in humility to His Word as spoken through the wise Solomon: "We can hardly guess at what is on earth, and what is at hand we find with labour; but who has traced out what is in the heavens, and who has learned Thy counsel, unless Thou give him wisdom, and send Thy Holy Spirit from on high?" (Wisdom 9.17)

[1] According to one source (http://time.com/3545844/pope-francis-evolution-creationism), the process goes still further back, to Pope Pius XII’s 1950 encyclical "Humani Generis". However, real change in the consciousness of ordinary Catholics only began after Vatican II.

[3] Wilkinson, God, Time and Stephen Hawking, London: Monarch Books, 2001, p. 104.

[4]Marx's task was "to convert the 'Will' of German philosophy and this abstraction into a force in the practical world" (A.N. Wilson, After the Victorians, London: Hutchinson, 2005, p. 126).

[5]Fr. Timothy Alferov, Pravoslavnoe Mirovozzrenie i Sovremennoe Estestvoznanie (The Orthodox World-View and the Contemporary Science of Nature), Moscow: "Palomnik", 1998, p. 158.

[6]Wurmbrand, Was Karl Marx a Satanist?, Diane Books (USA), 1976, p. 44.

[7]Hieromonk Damascene, in Fr. Seraphim Rose, Genesis, Creation and Early Man, Platina, Ca.: St. Herman of Alaska Press, 2000, p. 339, note.

[8]Gareth Jones, "The Routes of Revolution", BBC History Magazine, vol. 3 (6), June, 2002, p. 36.

[9] Russell, A History of Western Philosophy, London: George Allen and Unwin, 1946, pp. 807-808

[10] Victor Afanasyev, Elder Barsanuphius of Optina, Platina: St. Herman of Alaska Brotherhood, 2000, p. 488.

[11] St. Nectarios, Sketch concerning Man, Athens, 1885.

[12] Barzun, From Dawn to Decadence, 1500 to the Present, New York: Perennial, 2000, pp. 571-572.

[13] Norman Davies, Europe, London: Pimlico, 1997, p. 794.

[14] Russell, op. cit., p. 753.

[15] Alferov, Pravoslavnoe Mirovozzrenie i Sovremennoe Estesvoznanie (The Orthodox World-View and the Contemporary Science of Nature), Moscow: "Palomnik", 1998, pp. 157-158.

[16] Russell, op. cit., p. 753. A British television programme once seriously debated the question whether apes should have the same rights as human beings, and came to a positive conclusion... See Joanna Bourke, What it Means to be Human, London: Virago, 2011.

[17]Balfour, The Foundations of Belief, 1895, pp. 30-31; in Wilson, The Victorians, London: Hutchinson, 2002, p. 557.

[18]Lewis, "Is Theology Poetry?", in The Weight of Glory and Other Addresses, New York: Macmillan, 1949.

 

* * *

            НЕБЕСНЫЙ ПОКРОВИТЕЛЬ
                                       Светлана Светлова-Ягодина

О, мой Небесный Покровитель,
ты - ангел мой, моя судьба!
И в жизни ты всегда - учитель,
к тебе идёт моя мольба.
В своей небесной колыбели
играешь тихо на свирели.
Но слышишь ты меня всегда.
не спишь, мой ангел, никогда.
Незримо в небе ты летаешь,
где светят звёзды-жемчуга.
Меня коснёшься чуть, слегка,
ведь ты всегда мне помогаешь.
А жизнь - сплошной водоворот,
в ней то закат, а то - восход.

Судьба вновь кружево сплетает
из самых разных узелков.
Мой ангел всё об этом знает,
на помощь мне лететь готов.
Твоё прозрачное дыханье
несёт в себе благоуханье.
И все ты раны исцелишь,
своим крылом благословишь.
И мне тепло подаришь снова,
подаришь нежность и любовь.
Тебе я благодарна вновь,
ведь жизнь порой у нас сурова.
Ты - ангел и хранитель мой,
мне даришь свет свой неземной.

Источник: http://www.chitalnya.ru/work/1774210/

 

* * *

 

О ГЕРОЯХ И ПРЕДАТЕЛЯХ ВТОРОЙ МИРОВОЙ

К 75-ЛЕТИЮ ОСНОВАНИЯ РУССКОГО КОРПУСА НА БАЛКАНАХ 12 СЕНТЯБРЯ 1941 ГОДА

Николай Казанцев

В путинской Эрефии пропагандная кампания по возвеличению Сталина, как героя-победителя Второй Мировой войны, не снижает обороты. И одним из её элементов является очередная попытка очернить, ошельмовать "предателями" русских патриотов, в те годы с оружием в руках сражавшихся против Советской Армии – воинов  Русского Корпуса на Балканах, Российской Освободительной Армии генерала Власова, казачьих формирований Краснова и Шкуро и других антибольшевицких воинских частей.  

В последние годы считанные книги, как например труды бывшего городского головы Москвы Гавриила Попова и священника Георгия Митрофанова, попытались донести до общественного сознания правду о том, что так называемые "коллаборационисты" были вовсе не предателями. Они были "утилизационистами", пытались утилизировать, использовать немцев для освобождения России от страшной тирании коммунизма. И являлись третьей силой в войне. Более того, они были истинными героями, которые в невозможной ситуации, между молотом и наковальней, оставались верными делу свободы России до конца.

В пропагандной кампании, поющей дифирамбы сталинским генералам и имеющей целью опорочить генералов-антикоммунистов, играет роль и верхушка Московской Патриархии. Так, знаменитому "духовнику" Путина, Тихону (Шевкунову) принадлежит определение: «Пока дети в России, угадывая имя героя войны, будут называть генерала Карбышева, а не генерала Власова, у нашей страны есть будущее». Будущее-то советское…

Апология сталинской "Победы"  – это не история, а «историческая политика», и никакого отношения к поискам исторической правды она не имеет. Дальше искажая прошлое, путинская историография лишает страну возможности иметь русское будущее. Потому что сегодняшняя Эрефия – это продолжение СССР, а не Россия.

Белые добровольцы 1941-1945 гг. были героями, а их действия – подвигом, поступком истинного патриота. Они приняли труднейшее решение: параллельно с внешним врагом сражаться за свободу и счастье своего народа, с твёрдым решением впоследствии избавить его и от нацистов. Они знали, на что шли. Они были нравственными людьми, не искали своей выгоды. Готовы были оказаться не понятыми современниками, но интересы страдающего народа и государства российского ставили выше своей собственной судьбы. Не красноармейцы, изнасиловавшие в побеждённой Германии два миллиона немецких женщин в возрасте от 8 до 80 лет, а корпусники, власовцы, красновцы являются подлинными героями войны, на подвигах которых должно воспитывать молодое русское поколение.

Надо подняться до понимания той конкретной исторической ситуации в которой оказались белые в 1941-1945 годах, и не орудовать сегодняшними предвзятостями, опрокинутыми в прошлое. А некоторые историки Эрефии делают именно это, нечестно и ненаучно прибегая к двойным стандартам. Для некоторых из них белые, бившие красных, хороши только до 1920 года. Однако те же белые, бившие тех же красных, но уже после 41-го года – вдруг становятся исчадиями ада.

Они не понимают, - или, скорее, делают вид, что не понимают, -  простой, самоочевидный факт: в 1941 году белые лишь продолжили Гражданскую войну, начавшуюся в 17-ом. То есть – остались верными себе и России. По лукавомум построению таких горе-историков, после 41-го года нельзя было проливать кровь солдат защищавших советскую власть, а до 1920 – можно было.

Война на Восточном Фронте – это сватка двух тиранов, двух тоталитарных режимов. Тиран боролся с тираном, зло сражалось со злом. Порабощённый русский народ оказался перед тяжёлым выбором «меньшего зла». Никто не вправе сейчас осуждать тех, кто предпочёл Сталину – временное использование немцев. Не имея иллюзий о природе обоих режимов, они предприняли отчаянную попытку стать третьей силой в этом конфликте, превратить столкновение двух тиранов на территории России во Вторую Гражданскую войну против большевизма. Они не смогли победить, империя зла одних уничтожила, а другим пришлось ре-эмигрировать в ещё более дальние страны. Однако память о патриотах, боровшихся за свободу, не сможет уничтожить ложь советского агитпропа.

Как писал священник Г. Митрофанов о Гитлере и Сталине, это были братья-близнецы, победа любого из них означала «очередное поражение русского народа». И был прав Гавриил Попов, когда объявил генерала Власова предтечей новой, свободной России и предложил поставить ему памятник.

Если признать коммунистические репрессии и отсутствие свободы в СССР, - раскулачивание, расказачивание, 37-й год и далее, - и соглашаться, что война на Востоке была столкновением тиранов, то неизбежно признать оправданным сопротивление сталинизму и советскому тоталитаризму. Надо осознать неоднозначность того времени и тогда прояснится невозможность его «чёрно-белого» восприятия. Разумеется, мы не отрицаем преступления нацизма, как и решения трибунала в Нюрнберге. Напротив, мы предлагаем провести второй Нюрнберг, - над коммунизмом.

Нынешняя власть в Эрефии хочет чтобы население закрыло глаза на реальную историю. Чтобы думало, что происходившее под властью КПСС было прекрасно и разумно, а кто с этим не согласен – тот скрытый или явный фальсификатор. Только общество, утратившее нравственные ориентиры, может вникать в доводы апологетов тирана Сталина. Сам факт необходимости спорить по этим вопросам – уже диагноз.

Однако логика адвокатов сталинской "Победы" неопровержима только если мы согласимся вести дискуссию в рамках их абсолютно антинаучной, но эффективной в пропагандном плане системы координат. Схемам просоветских фальсификаторов мы противопоставляем принципиально иное видение истории, при котором все их построения разбиваются, как горох об стену, ибо это видение основано на исторической правде.

Путинской исторической лжи мы открыто и последовательно противопоставляем правду о войне. Нам, в отличие от апологетов Сталина, не нужно переписывать историю, фальсифицировать её смысл.

Русские добровольцы-антикоммунисты 1941-1945 годов вели войну за существование (в прямом, физическом смысле слова) России и русского народа. Победа белых во Второй Мировой войне, если удалось бы использовать немцев,  – означала бы жизнь для русского народа, возможность его свободного и независимого развития. Корпусники, власовцы, казаки не добились своей цели. Коммунисты остались управлять страной ещё несколько десятилетиий и… вконец её обескровили, подорвали её генофонд настолько, что русский народ вымирает. Соответственно, все построения апологетов сталинской "Победы" рассыпаются, как карточный домик. Предатели те, - коммунисты, - кто уничтожили тысячелетнюю державу. Герои те, - белые добровольцы, - кто пытались её спасти в годы Второй Мировой.

* * *

 

     ПРИСЯГА
         Елена Семёнова

Присягаю на верность Руси,
Крест целую, упав на колени.
Боже, времени дай мне и сил,
Чтоб подняться по белым ступеням.

Как молитва, присяги слова.
До последнего вздоха, до гроба.
И слетит с плеч моих голова
За защиту преданного трона.

Улетят золотые орлы
С красных стен в дальний край, на чужбину.
Станут звёзды над ними алы
От крови убиенных невинно.

Я погибну за то, чего нет,
Но вчера было каждому свято,
Что продали за 30 монет...
За честь Родины нашей распятой.

Свет последнего брезжит утра.
Не зарёй зацветает - закатом.
Юнкера! Юнкера! Юнкера!
Защищавшие кров свой орлята...

Нет Царя, нет страны, но жива
Дней умерших на верность присяга.
Губы шепчут, немея, слова.
На глазах стынет горькая влага.

Присягнувший, крест тяжкий неси,
Всяк удар не ропща принимая.
Присягая на верность Руси,
Я Голгофе своей присягаю...

* * *

THE FALL OF THE SERBIAN AND BULGARIAN CHURCHES

Dr. Vladimir Moss

     After 1945 the struggle to keep the Orthodox Church free from Communist control continued for a few years. But it eventually failed…

     According to a report dated October 18, 1961 and prepared by the United States Senate’s Subcommittee to Investigate the Administration of the Internal Security Act and Other Internal Security Laws of the Committee on the Judiciary, in 1950, on the death of Patriarch Gabriel of Serbia, the Communists "made certain that the new patriarch would be a ‘cooperative’ one, and forced the election of a weak man, Bishop Vikentije Prodanov, who became a manageable tool of communist propaganda."[1] He was elected patriarch, as Hieroscheamonk Akakije writes, "with heavy pressure from the secret police" and "by one episcopal vote only. Even though he was very obedient to the authorities, the newly chosen Patriarch Vikentije resisted some of Tito’s plans, for example, the forming of the Macedonian Church. So he didn’t last long on the patriarchal throne. He died eight years later.

     "After Vikentije, the communists needed a completely loyal person, who would bring the Serbian Church in service to the atheist regime. Such a candidate they found in the person of the widowed priest Chranislav Djorič, who became a monk with the name German and in 1951 became Vikentije’s vicar-bishop. In the campaign electing German as patriarch, the communist regime did not hide its active participation. All the memories of the electing council were very thoroughly worked upon by the secret police. The boss of the Serbian secret police Milan Velić openly said to the members of the electoral council: ‘We want German to be chosen, and he will be chosen, whether you vote for him or not. We want in the person of the patriarch to have a safe and sound friend, and with Vikentije we were too credulous.’ Everyone received an envelope with money. One of the examples of various blackmailing and threats was Abbot Platon Milevoyević of Studenitsa, to whom the bloody boss of the Belgrade secret police, Miloš Minić, came with one associate and told him he would be arrested for public immorality and misuse of money in selling the monastery’s woods unless he voted for German. The secret police claimed that they had all the proofs of all his weaknesses, having mistresses in the monastery, several children born outside wedlock, and so on." [2]

     "Father Macarius, abbot of the famed Dechani Monastery, was given 200,000 dinars ($650) as payment for his coerced vote for Germanus. He came back to his monastery after the election and threw the money at his monks, telling them that he ‘felt like Judas’.

     "Many delegates to the Electorate were given a special pen and paper on which they were to cast their ballots, in order to show whether they had kept their promise to the agents of the Secret Police. (Two sworn statements by witnesses)."[3]

     According to witnesses in the patriarch’s house, he had a party card. And when he was once accused of embezzling a very large sum of money and was threatened with a court trial, the Serbian equivalent of the KGB (UDBA) saved him and paid the money themselves. Thereafter he was completely "their man".[4] The Belgrade newspaper Telegraf recently confirmed that German was elected by UDBA.[5]

     As Archimandrite Justin Popovich wrote in 1960: "… The atheist dictatorship has so far elected two patriarchs… And in this way it has cynically trampled on the holy rights of the Church, and thereby also on the holy dogmas."[6]

     In this period, the communists tried to break down the resistance of all those bishops who opposed them. In most cases they succeeded. But there were some exceptions. For example: "The Bishops’ quarters in Novi Sad, in which Bishop Irenaeus (Tsilits) of Bachka lived, became the target of ‘national rage’ – communist demonstrations that threw a large number of stones at the building with terrible exclamations. During a festal litia in 1946 in one village, when the bishop came out from the church in full vestments, the organized communist crowd threw a number of stones at him. Being hit on the back of his head, Bishop Irenaeus fell on the ground. The raging crowd attacked the bishop, and the priest who was trying to defend him was stabbed by knives. Severely hurt, all covered in blood, his beard pulled out, his vestments torn, spat upon and insulted, Bishop Irenaeus was taken to Novi Sad during the night. As a consequence of these heavy wounds, he spent the rest of his life mostly in his sickbed.

     "Metropolitan Nectarius was lynched by the communists. In August 1953 a group of about 150-250 communists (including some women) arrived unexpectedly in the monastery of Osren. They forced their way into the monastery guest-house, and uttering terrible words they came to the bishop’s cell, where they started to hit and push him until he fell to the ground. One of the women was pulling his beard. The calls for help of an old bishop, who was at that time 75 years old, were heard by nobody. They kept on tearing his ryasa, pushing and torturing him. Heavily wounded, he had to leave Tuzla, and go to Belgrade, where he lay in hospital for several months. Metropolitan Nectarius was the spine of the resistance to the communists in the Serbian Orthodox Church. Before the election of German as patriarch, the president of the socialist republic of Bosnia and Herzegovina – his name was Djuro Putsar, his nickname was "the old one" – said to Metropolitan Nectarius and Bishop Basil: ‘The two of you represent 80% of the Council, and if German is not elected, we know who is responsible.’ Metropolitan Nectarius called patriarch German ‘Judas’ son’.

     "In 1944 Metropolitan Arsenije was condemned in Cetinje by the national court to ten-and-a-half years’ hard labour for anti-state activities because he did not carry out various requests made by the communists and because he said in his sermons that the Catholic Church did very evil things to Orthodox people. Together with him, seven old Montenegrin priests were condemned too. In 1960, due to serious illness, he was released at the age of 77. Rejected by all, his last days were spent with his daughter and son-in-law. He reposed, humiliated and persecuted by Patriarch German, whom he cursed on the last day of his life. Up to his last hour he rejected the communists and German. Even on his deathbed, the communists asked him to sign a statement by which he approved of the official policy of Patriarch German. Under the pressure of the communists, his funeral was conducted in secret.

     "Bishop Vasilije was forced to leave Banja Luka by the communists. At his question whether there was any written document by the state authorities about his ban from Banja Luka, the communists answered: ‘The people does not give written decisions, and it does not make any such decisions. The people has the right to make such decisions, because it is above the authorities, and each authority originates from the people.’ After constant threats to lynch him, he decided to leave for Belgrade. On his way to the railway station, a lot of men and women ran after him, shouting: ‘You wanted it written, here it is written, you will get it from the people, who are waiting for you. Down with the bearded man! Down with the people’s enemies and the collaborators of the occupiers!’ One of them attacked the car and started to curse God. When the bishop had hardly reached the station, an even larger mass of people were waiting for him there. They started to throw tomatoes and stones at him, and when they had surrounded him completely they started to spit at him, pull his beard and hit his head and body. The police was present all the time, but did not react to this public violence. One communist sub-officer kept on getting close to his face, and saying: ‘We are materialists, we only believe in matter, and not in the immortality of the soul, as you priests teach. Confess that it is senseless. You collaborated with the occupiers, and you don’t want to collaborate with today’s authorities. That is why people are making you leave. Confess that you were wrong, and repent.’ He was so badly hurt that he twice fell on the ground. Then they dragged him over the railway line and tore his sleeveless coat and his mandiya. In the train all the passengers kept on insulting him, and as he sat by the window it was broken from the outside. The reason for this lynching was his resistance to compromise with the godless authorities. Still, he couldn’t withstand the communist tortures to the end, and under UDBA pressure he gave his support to Bishop German as candidate for patriarch.

     "Bishop Varnava (Nastić) was condemned in 1948 by a communist court to ten years’ hard labour for the ‘crime of treason: he helped to weaken the economy and the military power of the state, he helped terrorist bands, he published enemy propaganda, and he was a spy for the Anglo-Americans.’ He suffered his punishment in Zenitsa jail. All the time he was in total isolation in a dark and damp cell under the greatest affliction of soul and body. The communists immediately cut his hair off and shaved his beard to humiliate him and make him a laughing-stock. They made him dothe hardest jobs because they knew he was physically sensitive and weak in health. They starved him of food and water, tortured him with loneliness and deprived him of information from books or newspapers, with no communication with the outer world, just in order to break down his morale and subject him to their godless commands. In reply to all those tortures, he chanted church songs in his cell. Since no torture could break his spirit, the spirit of Bishop Varnava, the UDBA planned his so-called transfer in 1949 and arranged a traffic accident by crashing a locomotive into a parked, locked railway car in which he and a number of other political prisoners were bound. The impact was so powerful that out of a full car only eleven prisoners survived. Bishop Varnava was thrown through the window while tied together with a Catholic priest who died immediately as they fell. Bishop Varnava stayed alive, but both legs and one arm were broken. People from the train station and other trains ran to help, but police surrounded the car and would not allow anyone to come close to the wounded, and one policeman even turned an automatic gun against the people. One hour later, the UDBA came and took all the wounded to the city hospital nearby, where the doctors immediately started to help. Suddenly an UDBA man came back to the hospital and ordered the doctors to stop helping the wounded and to take them off the operating tables. The protests of the doctors were not considered. Bishop Varnava at that moment was on the operating table with a hole in his heel where a metal rod was to be inserted to help his broken leg heal. All the wounded were put in an army truck on wooden planks and they were driven at a horrific speed over very bad roads, so that two of them died during the trip. In 1960, after several transfers, from one prison to another, where he became severely ill, the much-suffering Bishop Varnava came to the end of his term of punishment. At that moment he submitted a plea to the Synod of the Serbian Orthodox Church to be reactivated. Patriarch German did not take his plea before the Synod, but sent him a message: ‘It is necessary that you first regulate your relationship with the authorities’, which practically meant that he had to give a statement of loyalty to the communist regime. From that time the UDBA started to pressure him again. The boss of the religious section of the UDBA Milan Velić sent him a letter signed by about ten hierarchs recommending that he sign the statement of loyalty to the authorities and request that the Holy Synod retire him. Velić brought him the prepared text of his statement, a very cunning document prepared by Bishop Vissarion Kostić in which, among other things, they asked him to praise Tito’s regime, be one with the official position of the Church and to fence himself off from the work of the emigration. When he strongly resisted, the UDBA officer told him: ‘That means you are condemning Patriarch German and the other bishops who have already given such statements.’ Bishop Varnava said: ‘Everybody shall answer before the Last Judgement for his deeds on earth.’ Then the UDBA officer said: ‘You think Patriarch German will answer before the Last Judgement?’ Bishop Varnava answered: ‘The first and the hardest!’

     "When Patriarch Vikentije went to Moscow and laid flowers at the tomb of Lenin, Bishop Varnava under his full signature from prison sent a letter saying: ‘In whose name did you go, who did you represent, and who authorised you to put the flowers on the tomb of Lenin? From that wreath that you laid on Lenin’s tomb, take off one leaf in the name of the Serbian priesthood, one leaf in the name of Serbian bishops , one leaf in the name of the Serbian people, and the remaining six leaves will represent you and the members of your delegation.’ Because of this letter, the Hierarchical Synod gathered and pronounced him irresponsible and irrational. That was when his real spiritual torments began, because his brother hierarchs became his enemies. The notorious Bishop Vissarion led the systematic action against Bishop Varnava, who often used to say: ‘Being imprisoned by the communists was sweet for me, but now it is not the communists who are persecuting me, but my brother bishops.’ Lonely, and surrounded by the iron wall of the communist police, Bishop Varnava died in unexplained circumstances.

     "During his ordination, on the Feast of the Transfiguration, 1947, in the Saborna church in Belgrade, the newly ordained Bishop Varnava uttered the following prophetic words: ‘When our Lord Jesus Christ sent his apostles into the world, he put before them sacrifice as the programme and way of their lives. And only readiness for apostolic sacrifice made the Galilaean fishermen receive apostolic honour. Lofty honour in the Church of Christ means lofty sacrifice. The Holy Hierarchical Council led by the Holy Spirit chose my unworthiness as bishop of the Church of Christ. By that choice they condemned me to the sacrifice of Christ’s Golgotha. And in condemning me to that highest sacrifice they gave me the loftiest honour that can be given to a mortal man. All I can say is that I shall gladly climb my Golgotha, and I shall never trade that honour for any other under the sun of God. The bishop’s position is a sacrifice on Golgotha because the bishop’s service is apostolic service, and to the apostles the Lord said: "The cup which I am drinking you will drink, and the baptism which I am being baptised with you will be baptised with" (Mark 10.39). And the cup which our Lord drank and the baptism with which he was baptized, what else could it be but the cup of Golgotha and the bloody baptism in His own Blood?… And that is why, though I know the weaknesses of the soul, I am not afraid that my leg will shatter on the road of Golgotha strewn with thorns that I am today undertaking. Even if it wanted to shatter, the light and the warmth of innumerable examples of Christ’s heroes will bring back to it firmness and might.’ This sermon by Bishop Varnava was fulfilled completely through his much-suffering hierarchical service and struggle to defend Church freedom.

     "This was the way they prepared the total collapse of the Serbian Church. First by removing unfitting [bishops], and then carefully choosing new bishops sympathetic to the regime, or at least those who would accept the new kind of situation. In the period after the war the existence of the Serbian Church depended on the way the patriarch and the bishops treated Tito’s regime. In the time of Metropolitan Joseph, the patriarchal locum tenens, the Church still, regardless of external persecution, enjoyed internal freedom, because his firm position, if we exclude his lukewarm and flexible position towards the MP, let everybody know that he would firmly hold to the Church canons. And he succeeded. Much more modest, but still firm, was the position displayed by Patriarch Gabriel. The two of them represented the last defence of Church freedom.

     "As we have seen, after the death of Patriarch Gabriel, the situation in the Church became more difficult. Using the UDBA, the communists choose Vikentije as patriarch, who did many favours for them. In 1958 the act of the destruction of the Serbian Orthodox Church came to its end when the UDBA imposed as patriarch German, who was an absolutely submissive tool, accepted all the requests of the regime. The first big concessions to Tito were the act of forming the Macedonian Autocephalous Church and the blessing of the pro-communist association of priests (partisans), through which the possibility of total control of the Church was created. Patriarch German told the priesthood in Belgrade: ‘Whichever priest insults Tito, insults me.’ Really the position of the Serbian patriarchate was harder than at any time in its long-lasting history, because for the first time its patriarch and bishops joined the enemies of the Church. In the years after the war most of the Serbian bishops obviously had no ecclesiological consciousness, which is a confessing position of struggle for the purity of the Orthodox faith, which was best illustrated by the presence of the Serbian Church at the councils of Moscow in 1945 and 1948, as well as the fact that not a single bishop or clergyman – though many of them were against the communists and criticised the behaviour of Patriarchs Vikentije and German, - never thought of stopping communion with the red patriarch in Belgrade, which all this time was in full eucharistic communion with the new calendarists…"[7]

    From the time of the election of Patriarch German in 1958, and with the exception of a very few clergy, the communists were now in complete control of the Serbian Patriarchate. Archimandrite Justin Popovich wrote on the catastrophic situation of the Church at this time: "The Church is being gradually destroyed from within and without, ideologically and organizationally. All means are being used: known and unknown, open and secret, the most subtle and the most crude… And all this is skilfully dissolved, but in fact it is the most deadly of poisons with a sugar coating… The most elementary and rudimentary logic demonstrates and proves: cooperation with open atheists, the cursed enemies of Christ and the Orthodox Church of Christ, is illogical and anti-logical. We ask those who seek such cooperation, or already cooperate, or – terrible thought! – compel others to cooperate, with the words of Christ: ’What communion can there be between righteousness and lawlessness? Or what is there in common between light and darkness? What agreement can there be between Christ and Belial?’ (II Corinthians 6.14-15). Do you not hear the Christ-bearing Apostle, who thunders: ‘If we, or an angel from heaven begins to preach to you that which we have not preached to you, let him be anathema!’ (Galatians 1.8). Or have you, in the frenzy of the atheist dictatorship, gone completely deaf to the Divine truth and commandment of Christ: ‘You cannot serve God and Mammon’ (Matthew 6.24)?"[8]

     The result of the subjection of the Serbian Church to the communists was predictable: "an alarming tendency on the part of the hierarchy of the ‘Mother Church’ to abandon true Orthodoxy and embrace heresy… the worst heresy that has ever assaulted the Orthodox Church – the heresy of ‘ecumenism’."[9]

     In 1965 the Serbian Church entered the World Council of Churches. In September, 1966, two inter-Orthodox Commissions were established in Belgrade to negotiate with the Anglicans and the Old Catholics. In 1967 Patriarch German said to the Roman Catholic bishop of Mostar: "The times are such that our sister Churches have to lean on each other, to turn away from that which divided us and to concentrate on all that we have in common."[10] The next year he recognized Catholic marriages, and became one of the presidents of the WCC. In 1985, at a nuns’ conference, he welcomed two Catholic bishops "with special honour" into the sanctuary, and then all the conference members (Orthodox, Catholics and Protestants) recited the Creed together in the Liturgy.[11] In 1971 he signed the following WCC statement in Geneva: "The powerful Breath of renewal will blow into the mighty arena of the Church, as well as into each of her communities; for these are not simple administrative units, but they all constitute a part of the one great Christian Church."

     Patriarch German liked to justify his ecumenism by quoting the Serbian proverb: Drvo se na drvo naslanja; a čovek na čoveka – "Tree leans on tree and man on man." But the Free Serbs had an answer to this. "We can also quote the proverbs of our people: S’kim si, onaki si. – ‘You are like those with whom you associate.’ If you find your fellowship with heretics, you begin to share their erroneous thinking and eventually become a heretic. As an American proverb goes: ‘Birds of a feather flock together.’"[12]

     Commenting on the decision of the Orthodox Churches to become "organic members" of the WCC, Fr. Justin wrote: "Every true Orthodox Christian, who is instructed under the guidance of the Holy Fathers, is overcome with shame when he reads that the Orthodox members of the Fifth Pan-Orthodox Conference in Geneva [in June, 1968]… on the question of the participation of the Orthodox in the work of the World Council of Churches, considered it necessary ‘to declare that the Orthodox Church considers itself to be an organic part of the World Council of Churches.’

     "This assertion is apocalyptically horrifying in its un-orthodoxy and anti-orthodoxy. Was it necessary for the Orthodox Church, that most holy Body of the God-Man Christ, to become so debased to such a pitiful degree that its theological representatives – some of whom were Serbian bishops – have begun to beg for ‘organic’ participation and membership in the World Council of Churches, which will supposedly become a new ‘Body’ and a new ‘Church’, which will stand above all other churches, in which the Orthodox Churches and the non-orthodox churches will appear only as parts. God forbid! Never before has there been such a betrayal and abandonment of our holy Faith!

     "We are renouncing the Orthodox Faith of the God-Man Christ, and organic ties with the God-Man and His Most Holy Body: we are repudiating the Orthodox Church of the holy apostles, the Fathers, and the Ecumenical Councils – and we wish to become ‘organic members’ of a heretical, humanistic, humanized and man-worshipping club, which consists of 263 heresies – every one of which is a spiritual death.

     "As Orthodox Christians we are ‘members of Christ.’ ‘Shall I therefore take the members of Christ and make them members of a prostitute?’ (I Corinthians 6.15). We are doing this by our organic union with the World Council of Churches, which is nothing other than the rebirth of atheistic man, of pagan idolatry.

     "The time has finally come for the patristic Orthodox Church of Saint Sabbas, the Church of the holy apostles and Fathers, of the holy confessors, martyrs and new-martyrs, to stop mingling ecclesiastically and hierarchically with the so-called ‘World Council of Churches’, and to cast off forever any participation in joint prayer or services, and to renounce general participation in any ecclesiastical dealings whatsoever, which are not self-contained and do not express the unique and unchangeable character of the One, Holy, Catholic and Apostolic Church – the Orthodox Church – the only true Church that has ever existed."[13]

     ROCOR’s attitude towards the Serbian Church now began to change. Thus on September 14/27, 1967, Archbishop Averky of Jordanville wrote to Metropolitan Philaret: "With regard to the question of the Serbian Church, whose Patriarch German is a stooge of the communist Tito, as the Serbs themselves are convinced, calling him ‘the red patriarch’. We have heard this from many clergy and laity who have fled from Serbia. How can we recognize, and have communion in prayer with, ‘the red patriarch’, who maintains the closest friendly relations with red Moscow? Cannot our Hierarchical Council make erroneous decisions? Do we in the Orthodox Church have a doctrine about the infallibility of every Council of Bishops?"

     Archbishop Averky’s attitude to the Serbs was confirmed by the ROCOR Council of Bishops in 1967, which resolved to annul the resolution of the Council of Bishops in 1964 on the preservation of prayerful communion with the hierarchy of the Serbian Orthodox Church.[14]

     Metropolitan Agathangel (Pashkovsky) of New York writes: "Already on May 19 / June 1, 1967 the following resolution marked "Top Secret" was accepted by our Hierarchical Council in connection with [the Serbian Church’s] ecumenical activity: ‘In addition to the resolution of the present Council of Bishops on relations with the Serbian Orthodox church, the suggestion of his Eminence the First Hierarch and President of the Council of Bishops Metropolitan Philaret has been accepted and confirmed, that all the Reverend Bishops of the Russian Orthodox Church Abroad should refrain from concelebration with the hierarchy of the Serbian Orthodox Church.’ As far as I know, this resolution has never been repealed in a council."[15] Early in 1970, Metropolitan Philaret of New York announced to the members of the ROCOR Synod that since the Serbian Patriarch German had chosen to serve as Chairman of the World Council of Churches, ROCOR should avoid joint prayer and service with him, while at the same time not making a major demonstration of the fact.[16]

     Nevertheless, communion with the Serbs continued. For many hierarchs and priests of ROCOR had been brought up in Serbia, and out of gratitude felt that the Serbs should not be condemned or excommunicated. To what extent this attitude was truly motivated by gratitude, and to what extent simply by fear of ROCOR’s losing its last friends in "World Orthodoxy", is a moot point. In any case, it was contrary to the canons of the Church, which require the breaking of communion with all those in communion with heresy. Such an act would have been truly loving, for true love for the Serbs dictated that it should be pointed out to them into what an abyss their ecumenism was leading them, an exhortation which would have acquired greater weight by a full break in communion…

*

     Did any of the Serbs break from the now definitely heretical patriarchate? Inside Serbia, nobody broke completely, although in 1971 Archimandrite Justin broke off relations with the patriarch, while retaining contact with the other bishops.[17] In the Serbian emigration, there was a bigger rebellion in 1963, when Germanus and his Synod decided to divide the diocese of Bishop Dionysius of America and Canada into three. Claiming to see in this a communist plot, Dionysius refused to accept the decision, made his diocese autonomous and broke communion with the patriarch and his synod. On March 27, 1964 the Serbian Synod defrocked Dionysius. Then three pro-Belgrade priests were ordained bishops -in his place. Dionysius and his supporters refused to recognize these acts, for which the patriarchate condemned them as graceless schismatics.

     However, this rebellion was not all that it seemed. Fr. Joseph of Avila writes: "In 1963 the American-Canadian diocese left the patriarchate of Belgrade. The American-Canadian diocese headed by Bishop Dionisije (Milivojevič) belonged to the Serbian Church in the United States. Besides Bishop Dionisije, since 1946 in the US there lived the Serbian Bishop Nikolai Velimirovič. Several years after the war, he was active in events in the Serbian emigration in the USA, he was rector of the theological school at Libertyville, and associate lecturer at the Academy of St. Vladimir and at the theological school in Holy Trinity monastery in Jordanville. In the 50s Bishop Nikolai withdrew from public life and he started living in the Russian monastery of St. Tikhon in Pennsylvania, where in the monastery theological school he lectured Pastoral and Dogmatic Theology and Homiletics, and later in 1955 he became rector of the theological school.

     "Several Serbs at that time went to the Russian Church Abroad, among them former judge of the church court of the diocese of Žiča Jovan Saračevič. Under the name of Savva he was made a monk by Archbishop Leonty of Chile, was ordained as hieromonk in Argentina and later was chosen as a bishop of ROCOR in Edmonton, Canada.

     "At the beginning of the 1950s, because of the bad situation in the Serbian Church, Michael Tošovič joined the Russian Church Abroad. He was one of the important people in Serbian True Orthodoxy. In the year 1952 he was chosen as teacher and lecturer of the Holy Bible and Greek language in the Russian seminary of Holy Trinity in Jordanville. In Jordanville he became a monk with the name Arsenije. Later he became a hieromonk and after that an archimandrite. In the middle of the 50s, with the blessing of Metropolitan Anastassy, he began to published the theological journal, Srpski misionar, in which he revealed the falling away of the Serbian Church, the Moscow Patriarchate and World Orthodoxy. Fr. Arsenije tried to convince the Serbs that since the Serbian patriarchate was enslaved by the communists, it was necessary to separate from the patriarchate and was in favour of founding a Serbian Church Abroad like the Russian Church Abroad.[18] Bishop Nikolai Velimirovič supported this idea of Fr. Arsenije, but in 1956 he reposed. Bishop Nikolai died under very suspicious circumstances, and there is very serious supposition that he was killed.[19]

     "In 1963 the American-Canadian diocese with Bishop Dionisije left the Serbian patriarchate. The direct cause for the split was Bishop Dionisije’s suspension in May, 1963 because of moral and disciplinary transgressions. Dionisije claimed that he was suspended because he was anti-communist and that all the accusations were made up by the communist authorities, who were aiming to remove him and enslave the Serbian Church in the States using bishops loyal to the communists.

     "In August, 1963 the clergy-laity assembly of the American-Canadian diocese refused obedience to the Serbian patriarchate. The followers of Dionisije claimed that the guilt of their bishop was invented, and they themselves brought up several accusations against the patriarchate, such as accepting Patriarch German from the communist authorities and his submission to those authorities, the foundation of the Macedonian Orthodox Church, the splitting of the American-Canadian diocese into three parts and the enthroning of three new bishops, all at the orders of the communists, as well as the accusations that the new bishops were loyal to the communists, etc.

     "Although most of the accusations against the patriarchate were well-founded, and for that reason Dionisije had more than enough reasons to separate, many facts indicate that his sincerity was questionable.

     "In 1963 Djoko Slijepčevič, a Church historian with an anti-communist orientation, but at the same time the follower of Patriarch German, wrote: ‘Dionisije is trying to defend himself by his anti-communism, which was quite problematic for a long time, and later nothing else but a pile of empty phrases. What is really anti-communist about Bishop Dionisije?’ On June 28, 1962, Srpska Borba, Bishop Dionisije’s main ally and defender today, stated several of his ‘anti-communist’ slips. These are: in his article on November 7, 1957 but published in Amerikansky Srbobran on January 16, 1959, Bishop Dionisije was telling the chetniks about Karl Marx’s example of unity. The newspaper Srpska Borba explains: ‘Maybe there is some logic in this act of Bishop Dionisije, because even the manner in which he led the action for a ‘Serbian gathering’ and the ideas that he disclosed in his article on the foundation of the Association of Ravnogortsy, really are much closer to Karl Marx and his proletarians than to the holy things and interests of the Serbian nation and Serbian Orthodox Church.

     "’It could be said that in this case Bishop Dionisije was a victim of confusion both in a logical and an ideological sense: he was confused, but later ‘he gained his eyesight and found the right way’. The facts tell a completely different story: Bishop Dionisije sent his regards to Stalin, praised and glorified Tito and his People’s Liberation Army, and of course was for a long time on the payroll of Tito’s embassy in New York.

     "’Glas Kanadskikh Srba twice, on July 25 and September 12, 1963, openly stated that Bishop Dionisije "in the autumn of 1944 through Dr. Šubšič greeted Marshal Tito and his courageous People’s Liberation Army in a telegram. He was on the payroll of the Yugoslav communist embassy in Washington until the leaders of Serb nationality in the US promised that they would give him financial support. He was the only one of the Serbian bishops who, on October 23, 1958, delightedly greeted the foundation of the Macedonian Orthodox Church as ‘a grand act and very useful for our Church" (Glas Kanadskikh Srba, September 12, 1963).

     "’In the same article in which he revealed this opinion, and which is entitled ‘His Holiness Kir German, the fifth patriarch of the renewed patriarchate of Peč’ (Glas Kanadskikh Srba, October 23, 1958) Bishop Dionisije had this to say in trying to praise the new patriarch: ‘The first great act of the new patriarch, which is perhaps of ultimate importance for the whole of the Serbian Orthodox Church, was the satisfactory solution of the question of the so-called Macedonian Church’. At that time, Bishop Dionisije had not the slightest doubt as regards the regularity of the election of Patriarch German, because he wrote this as well: ‘And so the Holy Spirit and the electoral council of the Serbian Orthodox Church has decided that on the throne of the Serbian patriarchs should come Bishop German of Žiča, indisputably a very capable and gifted man, active and full of every virtue’ (Glas Kanadskikh Srba, October 23, 1958).’[20]

     "Slobodan Draškovič, who in 1963 was one of the main followers of Dionisije and played a major role in the National Church Council of the American-Canadian diocese at which this diocese decided to disobey the patriarch, wrote in 1967: ‘There is no need to talk a lot about Bishop Dionisije. His policy, not only until May, 1963, but later as well, was marked by a policy of co-existence with the hierarchy of the enslaved and enchained Orthodox Church in Yugoslavia, in contrast with the very clear and strong decisions of the National Church Council. On March 1966, after almost four years of struggle against the Joseph Broz’s Patriarch German, he complained against German to the notorious Soviet agent, the ‘Russian Patriarch’ Alexis, and sought justice from him.’[21]

     "The fact that Dionisije split from the Church only for personal reasons is shown by the fact that he several times stated he was against any split from the Mother Church - until he was suspended and understood that he would be condemned.

     "Besides this, it was not only the anti-communism of Bishop Dionisije that was problematic. In 1957 the American-Canadian diocese of the Serbian Orthodox Church headed by Bishop Dionisije became a member of the heretical church organization, the National Church Council of America. Dionisije did not stop at that, but already then (in the 50s) he started to practise the most extreme ecumenism.

     "In Orthodox Russia (no. 17, 1959) the following note was printed: ‘On Sunday, 15/28 August in Buffalo (Lakavana) there took place the consecration of the newly built Serbian church of St. Stefan. The all-night vigil was served by the parish priest Miodrag Djurič, accompanied by two Serbian priests and one Anglican priest. In the morning the triumphant reception of Bishop Dionisije and Anglican Bishop Scafe took place. 15 priests were serving, among them Serbs, Anglicans, Belorussians, Ukrainian samosviaty and Ukrainians under Archbishop Palladius. Besides Bishop Dionisije, as the oldest hierarch, Bishop Scafe also took part in the service. He made some exclamations in the service, kissed Bishop Dionisije, and they said: ‘Christ is among us, He is and will be’. He communed together with Dionisije in the Holy Gifts, and after that Bishop Dionisije gave communion to all the serving priests. At the banquet Bishop Scafe spoke of his admiration for Orthodoxy and how happy he was that America was having a chance to see beautiful Orthodox services on its land. He stated that in accordance with his abilities he was making a donation of $2500.

     "‘… Just before the consecration of the church Bishop Scafe called Bishop Dionisije and the local priest of Lacavan to his side and showed them that the Episcopalians had sent $75,000 to our church in Yugoslavia. At this point Bishop Scafe showed pictures of those in the Orthodox world with whom he had communed before: the patriarchs of Jerusalem and Constantinople, as well as our Vikentije. As he was going to commune with Bishop Dionisije the next day, at the banquet he gave a gift of $2500 for the church in Lacavan.’[22]

     "Concerning the Church situation among the Serbs abroad, Fr. Arsenije Tosovich wrote in 1964: ‘Bishop Dionisije recently for the first time referred positively to Misionar for its writing about separating from the enslaved patriarchate in Yugoslavia and for the letter Bishop Nikolai.’ And then he condemned Hieromonk Arsenije as the one who was ‘for the separation from the patriarchate’. And it was only when he was suspended and it was clear that he would be condemned, that he reminded us that the Church in Yugoslavia was not free and that he was being persecuted not only because he was guilty but because the communists wanted it. To tell the truth, nobody did more for the communists and for dissolving the Serbs in America than that same great Serb and great anti-communist Dionisije. If Tito was looking all over the world for a man for this job, he could not find a better one than this Dionisije, even if we don’t mention his blessing telegrams on the occasion of the liberation of Belgrade ‘to the father of the people, Stalin’….

     "… And so if Bishop Dionisije was wrong, it doesn’t mean that the patriarchate was right and that the Serbian Church in Yugoslavia was free and that we should unconditionally submit to its decisions. On the contrary. Everything was said about that in the above-mentioned article of 1954, including the fact, for example, that all candidates for the hierarchy had to be approved by the communist central committee. The central committee of course would approve only of those candidates who were theirs or at least did not have any dispute with them. We, who are free, and who don’t want to put our necks under the communist yoke, cannot and should not accept in any way the communist choice of hierarchs. That would mean those candidates first have to receive Satan’s blessing and seal, and then be consecrated as hierarchs!…

     "So far the American diocese and the whole emigration has had one unsuccessful bishop, Dionisije Milivojevich, and now there are five of them: three sparrows and two Dionisijes. Stefan, Firmilian and Grigorije, because of their dependence on the enslaved patriarchate, and his dependence on the communist godless authorities, will be obliged, whether willingly or not, ‘to fly over the sea’, keep in touch with the patriarch, and through him with the religious commission and communist authorities…

     "…. Since these three hierarchs are willingly going into communist enslavement, and thereby have to submit to the godless authorities, there arises the question of their grace and the question of our submission to them. Of course, the answer to both questions can be only no. ‘For what fellowship hath righteousness with unrighteousness? And what communion hath light with darkness? And what concord hath Christ with Belial? Or what part hath he that believeth with an infidel?’ (II Corinthians 6.14-15).

     "We have two Dionisijes, that is, Dionisije Milivojevič and Irinej Kovačevič, who are both illegal and graceless. The first was condemned by the authority that enthroned him and which he constantly acknowledged. It is understandable that now he is trying to deny the right of that authority to condemn him, but that does not save him. Irinej Kovačevič was consecrated by Ukrainian samosvyaty, who themselves are not lawful and have no grace, so they could not give him what they themselves did not have. In his message for the Nativity of the Lord Dionisije has promised us more of these samosvyaty hierarchs. For this consecration Bishop Dionisije turned to the ROCOR and American Metropolia, but only the samosvyaty accepted.

     "With regard to that subordination of the official church to the godless authorities, we should do as the Russians did in the same case. Will we found a Catacomb Church, as it was in Russia, which will not acknowledge the official Serbian Church and its capitulation before the godless authorities? We don’t know. But we know what the emigration should do, it is the foundation of the Serbian Church Abroad. What Bishop Dionisije is doing now is nothing, since he is under suspension and he is guilty of many things and should have been defrocked long ago. For two decades he has been leading the American-Canadian diocese, and now we see her pitiful end. And the same thing would have happened with the Church Abroad if he had been the leader. But will the Serbian emigration do something in this direction, or will it go on following the leader without a head? We cannot tell for sure. In any case, honourable and God-loving Serbian emigrants, who have God and faith in the Church in the first place in their lives, should remember that each hierarch who comes to freedom but out of submission of Patriarch German and in connection with the godless communist authorities and their representatives, is not a real hierarch and has no grace of God in him. In the same way, the suspended Bishop Dionisije and his samosvyat Irinej and all the others whom he may invent are not real and have no grace. To the Serbian God-loving emigration it is left that until the foundation of the Serbian Church Abroad the Serbian God-loving emigration should turn for their spiritual needs to the representatives of our sister Church, the Russian Church Abroad. She is the only one in the world that has remained faithful and undefiled as the Bride of Christ.’[23]"[24]

     Cast out in this way, three dioceses and about forty parishes of the Free Serbs, as they now called themselves, applied to join ROCOR. Two archbishops – Averky of Jordanville and John (Maximovich) of San Francisco - supported them. However, other bishops, including Archbishop Vitaly of Canada, were opposed, and the Free Serbs’ petition was rejected. The quarrel was so heated that two Russians were excommunicated.[25] After being rejected by ROCOR, the Free Serbs then briefly came into communion first with two Ukrainian bishops of the Polish Orthodox Church and then with the Patriarchate of Alexandria. Fleeing the Ecumenism of the latter, they briefly found refuge with the "Florinite" Greek Old Calendarists led by Archbishop Auxentius, on September 11/24, 1981.

     Whatever their canonical status, the Free Serbs did oppose ecumenism – until their reabsorption into the patriarchate in 1991. Moreover, not all the Free Serbs joined the patriarchate, and some parishes remain independent to this day.

     Moreover, there were some anti-ecumenists in the patriarchate. Thus in November, 1994 Bishop Artemije of Raska and Prizren, in a memorandum to the Serbian Synod, said that ecumenism was an ecclesiological heresy, and that the Serbs should withdraw from the WCC.[26]

     More recently, he has written: "The result of this participation [of the Serbs in the WCC] was reflected in certain material aid which the Serbian Orthodox Church periodically received from the WCC in the form of medicine, medical care and rehabilitation of some individuals in Switzerland, student scholarships, and financial donations for certain concrete purposes and needs of the SOC, such as the construction of a new building by the Theological School. We paid for these crumbs of material assistance by losing, on the spiritual plane, the purity of our faith, canonical consistency and faithfulness to the Holy Tradition of the Orthodox Church. The presence of our representatives (and Orthodox representatives in general) at various and sundry ecumenical gatherings has no canonical justification. We did not go there in order to boldly, openly and unwaveringly confess the eternal and unchangeable Truth of the Orthodox Faith and Church, but in order to make compromises and to agree more or less to all those decisions and formulations offered to us by the non-Orthodox. That is how we ultimately arrived at Balamand, Chambésy and Assisi, which taken as a whole represent infidelity and betrayal of the Holy Orthodox Faith."[27]

     Logically, in order to make his actions conform with his words, Bishop Artemije should have left the Serbian Synod. Nevertheless, his words remain true, and constitute a clear condemnation of the position of the Serbian Church since its entry into the WCC in the 1960s. At the present time, Bishop Artemije is in schism from the official Serbian patriarchate, but not for reasons of ecumenism; and he claims to be still in communion with the rest of World Orthodoxy…

*

     In 1968 the Bulgarian Church adopted the new calendar. The change was imposed, according to one account, at the insistence of the WCC, which in 1965-66 had sent letters on the subject to the churches; but according to another account – on orders from the Moscow Patriarchate, which wished to see how the people reacted to the change in Bulgaria before proceeding with the same innovation in Russia.[28] In the event, only the Russian Women’s Monastery of the Protecting Veil in Sophia refused to accept the change.

     Bishop Photius of Triaditza writes: "For some months before the introduction of the reform, Tserkoven Vestnik informed the astonished believing people that the reform was being carried out ‘in accordance with the ecumenist striving of the Bulgarian Orthodox Church…’ The Bulgarian clergy and even episcopate were completely unprepared to resist the calendar innovation, while the people, suspecting something amiss, began to grumble. The calendar reform was introduced skilfully and with lightning suddenness by Patriarch Cyril – an ardent modernist and ‘heartfelt’ friend of the Ecumenical Patriarch Athenagoras! Everyone knew that the patriarch was on good terms with the communist authorities (for his ‘services’ to it he received the title of ‘academic’ – member of the Bulgarian Academy of Sciences!) Everyone also knew of his despotic temperament: he did all he could to persecute and annihilate his ideological opponents."[29]

     In fact, the Bulgarian Church’s change to the new calendar had been dictated by the Russian communists, who wanted to introduce the innovation into the Russian Church, too, but wanted to "test the waters" by trying it out on the Bulgarians first.[30] But when the only Orthodox in Bulgaria who rejected the innovation turned out to be the Russian women’s monastery at Knyazhevo, Sophia, the Russians decided to hold back from introducing it in Russia…

     However, while deciding not to adopt the new calendar, the MP had already, in 1967, declared: "Bearing in mind the practice of the Ancient Church, when East and West (Rome and the Asian bishops) celebrated Pascha at different times, while preserving complete communion in prayer between themselves, and taking into account the experience of the Orthodox Church of Finland and our parishes in Holland, as also the exceptional position of the parishioners of the church of the Resurrection of Christ amidst the heterodox world, [it has been resolved] to allow Orthodox parishioners of the Moscow Patriarchate living in Switzerland to celebrate the immovable feast and the feasts of the Paschal cycle according to the new style."[31]

     In 1964, some parishes of the Bulgarian patriarchate in the USA petitioned ROCOR to ordain their leader, Archimandrite Cyril (Ionchev), to the episcopate. The petition was granted, and in August Metropolitan Philaret and four other bishops ordained him. However, in 1968 the Bulgarian patriarchate adopted the new calendar, and soon the Bulgarian parishes began to agitate that they be allowed to use the new calendar. In 1971 Bishop Cyril gave a report on this subject to the Hierarchical Council in Montreal, and in 1972 he and his parishes joined the American Metropolia with the permission of ROCOR.[32]

            July 18/31, 2016.

[1] A Time to Choose, Libertyville, Ind.: Free Serbian Orthodox Diocese, 1981, p. 10.

[2] Hieroschemamonk Akakije, in V. Moss, Letopis’ Velike Bitke (Chronicle of a Great Struggle), Belgrade, 2007, p. 395.

[3] A Time to Choose, op. cit., p. 11.

[4] M. Atavina, personal communication.

[5] June 13, 2015. http://www.telegraf.rs/vesti/1111926-dobrica-cosic-krcun-i-udba-izabrali-su-germana-za-patrijarha-foto.

[6] Popovich, "The Truth about the Serbian Orthodox Church in communist Yugoslavia", translated into Russian in Vestnik Germanskoj Eparkhii Russkoj Pravoslavnoj Tserkvi za Granitsei (Herald of the German Diocese of the Russian Orthodox Church Abroad), NN 2 and 3, 1992.

[7] Hieroschemamonk Akakije, op. cit., pp. 345-350.

[8] Popovich, in Vestnik Germanskoj Eparkhii Russkoj Tserkvi za Granitsei (Herald of the German Diocese of the Russian Church Abroad), № 3, 1992, pp. 15, 16.

[9] A Time to Choose, 1981, p. 43.

[10] Joachim Wertz has provided another possible motive for the Serbian Church’s entry into the WCC. He considers that "the main ‘practical’ reason why the Serbian Orthodox Church joined the WCC was that that body would provide the Serbian Church with visibility in the West and thus forestall any liquidation of the Church by Tito. Also the WCC would contribute to the rebuilding of many of the churches destroyed by the Croatian Ustasha in WWII. The rebuilding of these Churches was very high on the agenda of the Serbian Church. The Croatians wanted to erase the presence of Orthodoxy. The Serbian Church felt it imperative to bring back that presence and VISIBILITY. Similarly the WCC, and individual Western protestant Churches contributed to the building of the new Theological Faculty in the Karaburma section of Belgrade. This can be viewed as a posthumous slap in the face of Tito, who forbade the construction of any church in that neighborhood. He wanted it to be an ideal progressive, socialist community of ugly high rise apartments with no trace of the Church." ("Re: [orthodox-synod] Strange letter", orthodox-synod@yahoogroups.com , 26 February, 2003).

[11] John Chaplain, "[paradosis] Re: Serbian Church – another item", orthodoxtradition@ yahoogroups.com , 26 May, 2004.

[12] A Time to Choose, op. cit., p. 47.

[13] A Time to Choose, op. cit., p. 53.

[14] Psarev, op. cit., p. 4

[15] Pashkovsky, August 21, 2007, http://guest-2.livejournal.com/294723.html.

[16]Psarev, op. cit., p. 4.

[17]Orthodoxos Typos (Orthodox Press), № 144, June 15, 1971, page 4; Hieromonk Sabbas of Dečani, personal communication. When Fr. Justin died on March 25, 1979, the patriarch did not attend his funeral…

[18]Hieromonk Arsenije, "Slobodnim Srbima – slobodna i normalizovana Tsrkva", Srpski misionar, N 19, 1964. (V.M.)

[19] The New Chrysostom, Bishop Nikolaj Velimirović, St. Tikhon’s Seminary Press, 2011, pp. 106-117.(V.M.)

[20]Slijepčevič, "Ogreshena vladike Dionisija", Iskra, Munich, 1963, pp. 13-14 (V.M.).

[21]Draškovič, "Kojim putem? Poruka mladom srpskom narashtaju koji Broz nije uspeo da prevaspita", Chicago, 1967, p. 60 (V.M.).

[22] Srpski misionar, NN 9-10, 1959 (V.M.)

[23] Srpski Misionar, N 19, 1964, pp. 3-9 (V.M.)

[24] Monk Joseph of Avila, Serbia, in Moss, Letopis Velike Bitke, op. cit., pp. 399-404. Joachim Wertz (private e-mail communication, February 4, 2001) writes: "You ask me about my attitude toward the ‘Free Serbs’, by which I understand what has become the New Gracanica Metropolia. The schism has been overcome, but the healing continues. Therefore I am reluctant to speak on this matter (and also because I do not have first-hand experience of that tragic time). Nevertheless it is something that needs to be discussed, especially for the benefit of non-Serbian Orthodox. I have read on the matter, but much of what I know comes from others who were either involved in the issue or who were witnesses. Most of these people were very close to Vladika Nikolai [Velimirovich]. And I personally trust them. Complaints were made against Bishop Dionisije to the mother Church in Belgrade long before the events of 1963. He was accused of conduct unbecoming of a Bishop. People are willing to suggest financial misconduct, but certainly moral misconduct is implied (one of these areas where Serbs are not too open). Dionisije had successfully established for himself his own domain in North America ‘from the Atlantic to the Pacific’ that was untouchable. Perhaps much like Archbishop Iakovos did. No one doubts the sincerity of his anti-fascism or his anti-communism. During WWII he did much to publicize the plight of the Serbs. But he had his ‘own little thing going’ and no one could intrude. Problems began happening after the war when the Serbian émigrés, including Bishop Nikolai, started to arrive. Many of these émigrés, several of whom I know or knew personally, had various levels of theological education. Their services were not welcomed by Dionisije. Neither was Vladika Nikolai. He was treated rudely and often ignored. Dionisije perceived him as a threat, though Nikolai always deferred to him as the ruling Bishop. Eventually Vladika Nikolai accepted the offer of the rectorship of St. Tikhon's Seminary and virtually ‘retired’ from American Serbian Church life. In short, Dionisije was threatened by the potential for spiritual and ecclesiastical ‘revival’ that came with the émigrés. (Please bear in mind that Vladika Nikolai, while in exile, was still the ruling bishop of the diocese of Zhicha. He remained such until his repose. He could not have been a canonical threat to the bishop of another diocese). In a remarkable example of bad timing, the complaints to the Patriarchate against Bishop Dionisije reached a crescendo at the very time Dionisije was most vocally anti-communist. Pressure on the Patriarchate to remove him came from two sources: his own flock and the Tito regime. Several bishops were sent to investigate him and they were treated not in a dignified manner. Dionisije refused to cooperate. There was no choice but to remove him. (Note this happened in 1963, Bishop Nikolai having died in 1956). Dionisije wrapped himself in anticommunism to conceal other matters. This is my understanding and opinion. Left on his own, at one point he even applied to be accepted by the Moscow Patriarchate! He was refused, as he was by the Synod Abroad. To create a hierarchy, he resorted to uncanonical Ukrainian bishops. Fortunately his successor, Bishop Irinej (Kovachevich), later Metropolitan of the New Gračanica Metropolia, was a much more Church centered man. Later when the diocese became ‘the Free Serbian Church’ and he had contacts with the Greek Old Calendarists (at that time it was with Paisios of Astoria and whatever Synod he was part of), and also with the anti-ecumenist Patriarch of Alexandria Nicholas VI (under whose jurisdiction he was for a brief time), he and some of the clergy became more traditionalist (although I can't say how well this trickled down). It does seem that Metropolitan Irinej did leave a traditionalist legacy. As I said above, the schism is over, but is still healing. All of the antagonism now revolves around property claims and money. I should point out that I believe it is true that Fr. Justin Popovich truly believed that Bishop Dionisije was being persecuted because of his anti-communism. I feel he only knew, or was willing to believe, only one aspect of the story."

[25] Joseph Legrande, "Re: [paradosis] July 2001 Sobor", orthodox-tradition@yahoogroups.com, September 16, 2002.

[26] "The arrangements were made by Bp. Paisius of Astoria acting as Auxentius’ representative… The decision is signed by Abp. Auxentius, Metr. Paisius of North and South America and Metr. Euthymius of Thessalonica" (George Lardas, "The Old Calendar Movement in the Greek Church", Holy Trinity Monastery, Jurdanville, 1983 (unpublished thesis), p. 22).

[27] Bishop Artemije, Statement to the Thessalonica Theological Conference, September, 2004.

[28]Eastern Churches Review, vol. II, № 3, Spring, 1969, p. 335.

[29]Pravoslavnaia Rus' (Orthodox Russia), № 21 (1522), November 1/14, 1994, pp. 8, 9.

[30]Archimandrite Porphyrius of Sofia, personal communication, February, 1981. This was confirmed by the HOCNA (now TGOC) Bishop Sergius of California, who writes: "In 1971 Metropolitan Nikodem of Leningrad visited Alaska in order to venerate the relics of St. Herman. In an effort to distance itself from the MP, the then-new OCA had not invited the MP hierarchs to participate in the August, 1970 canonization of that Saint. Metropolitan Nikodem (and his OCA guide, Father Kyril Fotiev) spent 5 days in Sitka en route to Kodiak and I was the local host. During several long conversations, Metropolitan Nikodem mentioned that he was intent on adopting the civil calendar for the MP, and as a test case, had brought about Bulgaria’s switch from the patristic to the civil calendar."

[31] Zhurnal Moskovskoj Patriarkhii (Journal of the Moscow Patriarchate), 1967, № 8, p. 1; Monk Benjamin, op. cit., part 5, p. 36.

[32]Pravoslavnaia Rus’, № 16 (1829), August 15/28, 2007, pp. 14-15.

 

* * *

              МЫ ЖИВЫ ЕЩЕ..
                                  Елена Семёнова

Мы живы ещё. Нас осталось немного.
А против - те, имя кому легион.
Под спудом запретов, из мрака острогов
Разбить нелегко стольколетний полон.

Порою взвивается ввысь наше знамя,
Слепя чёрный глаз всех приспешников тьмы.
Твердим: "С нами Бог!" И, конечно, Он - с нами.
Но - с Ним ли мы сами? С друг другом ли - мы?

На русском просторе мы - рать одиночек.
Но своре шакалей страшён и один.
И рано пока ставить жирную точку
На нашем неровном, но верном пути.

Разорваны силы на частные мненья,
И пламенем жадным охвачен наш дом.
И всё же назло вездесущему тленью
Мы живы ещё. И ещё поживём.

 

                                                              * * *

                  TO MOTHER-IN-LAW
                                   Egbert Shepard Marsh Jr.

You probably have heard them,

Those stories of in-laws

Especially the women

Berated without cause.

Some stories have their humor,

While others have some wit

But those which rest on rumor

Must hurt them to the quick.

We mustn’t e’er deride them,

The Mothers of our mate

But rather stand beside them,

And shield them from all hate.

"Tis true she’s not my Mother,

But I prefer her grace

To that of any other

Who’d never take her place.

So, welcome to you Mother,

Or rather mine-in-law

And could I choose another

I wouldn’t change at all.

For always when you come here,

A blessing to our home,

You’ll always find my love here

As strong as for my own.

* * *

НОВОРОССИЙСКИЙ РАЗЛОМ

Елена Семёнова


                  Действующие лица

Виктор Викентьевич Лохвицкий – учёный, 70 лет.
Леонид Лохвицкий – его сын, педагог, 44 года.
Лиза Лохвицкая – его дочь, врач, 36 лет.
Анна Лохвицкая – его дочь, 40 лет.
Эдуард – муж Анны, политик, 43 года.
Алексей Стратонов – командир ополчения, 40 лет.
Женька – сын Лизы, 18 лет.
Кристина – дочь Эдуарда от первого брака, 17 лет.
Глеб – майдановец, 18 лет.
Командир подразделения – подчинённый Алексея
Ополченец
Раненый
1-й мародёр
2-й мародёр
Беженка
Старуха
1-я тень
2-я тень
Ополченцы
Беженцы

                Акт 1.
                Сцена 1.

Дом Лохвицких. Гостиная. Виктор Викентьевич читает газету, сидя в кресле-качалке. На диване, поджав под себя ноги, сидит Кристина, сосредоточенно давя кнопки планшета. Входят Анна и Леонид.

АННА: Лёнечка, наконец-то! Ты сегодня очень поздно.
ЛЕОНИД (на ходу вальяжным движением сбрасывая плащ): Я, Аня, к ОГА ходил.
АННА (удивлённо): Ты?!
ЛЕОНИД: Чему ты удивляешься? Ты же знаешь, что я с детства любопытен. Всегда нравилось наблюдать жизнь…
КРИСТИНА: Жизнь не наблюдать надо, а жить ею.
АННА (строго): Помолчи!
ЛЕОНИД: Нет уж, увольте! Жить в наше время дорого и нервно, наблюдать – гораздо дешевле во всех смыслах! (разваливается в кресле и зевает)
ВИКТОР ВИКЕНТЬЕВИЧ: Для того, чтобы просто наблюдать, нужно иметь железные нервы. (Отшвыривает газету) Разве ты не видишь, к чему всё идёт? К какой пропасти?! Скоро это кресло загорится под тобой, и ты уже не сможешь раскинуться в нём, изображая из себя чёрт знает что!
ЛЕОНИД (становясь серьёзным): Я, быть может, лучше вас всех понимаю, к чему идёт. И именно поэтому не хочу в этом участвовать. А, вот, люди, которых я сегодня видел, полны каких-то пьянящих надежд. Их глаза блестят! Их речи пылки и прекрасны! Они вдруг осознали себя… людьми, которые имеют права, которым есть за что сражаться.
АННА: И что тебе не нравится?
ЛЕОНИД: Ты знаешь, Аня, я эгоист и единоличник. Я не люблю массовых экстазов, не люблю горячности…
КРИСТИНА: И вообще ничего не любите, кроме себя…
АННА: Следи за языком!
ЛЕОНИД: Оставь ребёнка в покое. Она, в сущности, права. Первое, что я сегодня вижу, это то, что экзальтация масс с обеих сторон лишит меня, в конце концов, моей уютной кафедры, моего уютного кресла… И всего нашего уютного мирка, который мы так глупо не ценим, считая… нищим, отсталым, скучным…
АННА: Ты жуткий циник!
ЛЕОНИД: И то верно. Только, дорогая сестрёнка, когда наш дом начнёт гореть, ты первая начнёшь ломать руки в горе по своему утраченному мирку. Нет, вру… Первым начнёт твой муж.
АННА: Эдуард сейчас…!
ЛЕОНИД: …стоит на одной из трибун и несёт, как всегда, околесицу. Несёт, впрочем, талантливо. Задорно и в нужной струе – так, как понравится сейчас публике.
АННА: Ты не смеешь так говорить! Он сейчас сражается за наше будущее!
ЛЕОНИД: Несомненно! За ваше будущее он сражается, это ты верно сказала. Кажется, он и в Четвёртом году за него сражался? В Киеве? Шарфик у него был такой хороший, оранжевого цвета…
АННА: Каждый может ошибиться!
ЛЕОНИД: Да-да! Безусловно! Рассчитывать, что новые хозяева не забудут и дадут тёплое местечко, но не рассчитать, что у них слишком много… как бы это назвать… друзей!.. чтобы мест хватило на всех – это трагическая ошибка!
АННА: Не смей так говорить о моём муже!
ВИКТОР ВИКЕНТЬЕВИЧ: Прекратите оба! Лёня, что ты видел там, кроме Эдуарда?
ЛЕОНИД: Кроме? А что, вы разве не смотрите телевизор?
АННА: Он сломался. Мастер придёт завтра.
КРИСТИНА: Там от ОГА пришлых погнали…
АННА: Давно пора!
ЛЕОНИД: В Твиттере прочла?
КРИСТИНА: ВКонтакте!
ЛЕОНИД (поднимая указательный палец): Вот! Вот, он вечный двигатель будущего! Ещё репортёры не успели расчехлить свои камеры, ещё весь мир пребывает в неведении, ещё само событие не успело произойти, а Соцсети уже знают! И направляют! И устраивают революции! Лайки и репосты – новейшее оружие современной войны! Жаль только, что они не умеют главного – умиротворять тех, в ком разожгли пламя ненависти…
ВИКТОР ВИКЕНТЬЕВИЧ: Так что там было?
ЛЕОНИД: Ничего особенного. Наши молодцы отшлёпали пришлых сосунков, пояснив им, что нехорошо лезть со своим майданом в чужие города, и послали их до дому, до хаты. Вот и всё. Теперь ОГА в руках восставшего народа, который спешно укрепляет её, надеясь дать отпор т.н. представителям власти.
ВИКТОР ВИКЕНТЬЕВИЧ: На Украине больше нет власти!
ЛЕОНИД: И то верно. Прекрасное это время, когда нет власти! Каждый может называться ею и править, пока его не раздавит другая власть. В Киеве правят бал самозванцы, дерущиеся между собой. У нас дело пока лучше – всё-таки заметны лидеры, выдвинутые народом. Но… Заметны и те, кого для этого народа выдвинули совсем другие люди… И они тоже непременно начнут жрать друг друга – это закон природы. А пока у всех митинговый задор, все чего-то требуют, все пытаются установить свои порядки, а в итоге выходит совершенный беспорядок, гуляйполе в масштабе целой страны… Ах, да! Среди прочих знакомых всё лиц видел сегодня Глебчика! Тёти Катиного внука. Помните его? Кристина, ты должна помнить!
Кристина недовольно поводит плечом, не отрываясь от планшета.
АННА: Разумеется, мы помним Глеба. Но разве же он не в Киеве с родителями?
ЛЕОНИД: Да нет, здесь. Ему сегодня как раз тумаков и надавали среди прочих. Как щенка, выволокли из администрации и поучили. Но грех, в сущности, ему и остальным жаловаться на наши манеры. Их товарищи в Киеве наших бы так дубьём и цепями отходили, что калеками бы оставили. А то и прибили, пожалуй. А тут – вполне по-отечески насовали. Все на своих ногах убрались.
АННА: Хорошо, что тётя Катя не дожила, чтобы внука среди бандеровцев увидеть… Что же выходит и родители его…
ЛЕОНИД: А что ты хочешь? Я намедни с одноклассником своим Севой переписывался… Папа, ты помнишь Севу?
ВИКТОР ВИКЕНТЬЕВИЧ: Способный был парень.
ЛЕОНИД: Да-да, ты мне его вечно в пример приводил! Вот от этого способного парня я вчера узнал, что я – клятый москаль! Хорошо, что в фэйсбуке общались, а то он бы, пожалуй, с кулаками на меня полез. А так, дружелюбный взаимный отфренд… А с Глебчика что взять? Обычный малолетний дурак с обильно унавоженными мозгами.
КРИСТИНА: Хорошо обзывать других дураками, сидя в кресле и плюя на всех! Он, может, тоже человеком себя почувствовал, с правами! Тоже жить хочет иначе!
ЛЕОНИД: Пусть подрастёт сперва и ума наберётся, прежде чем человеком себя ощущать и свои права другим в обязанности навьючивать. А жить мы станем иначе, когда такие балбесы прежде прав начнут понимать свои обязанности!
КРИСТИНА: А у вас-то что за обязанности?! Вы-то?! Вы-то что в жизни делаете?! Наблюдатель! Да ну вас!
Кристина выбегает из комнаты, на пороге сталкиваясь с входящей Лизой.


Сцена 2.

Те же и Лиза.

ЛИЗА (ставя на пол тяжёлые сумки): Как в дом не войдёшь, тут всё скандал… Что опять-то случилось?
АННА: Девчонка совсем распустилась! Никакой благодарности! Никакого воспитания!
ВИКТОР ВИКЕНТЬЕВИЧ (качая головой): И никакого уважения к старшим… Чертополох и только… Тут уж не воспитаешь.
ЛИЗА: А вы пробовали её воспитывать? Хотя бы говорить с ней по-человечески? Благодарность! За что ей быть благодарной, Аня? За то, что твой муж бросил её мать, а после её смерти не отправил её в приют?
ЛЕОНИД: Он бы и отправил. Да Эдичка же в политики метит. А брошенный ребёнок – минус нехилый процент потенциальных избирателей!
АННА: Всё-таки Кристина права! Ты… Что ты такое, чтобы так оскорблять моего мужа?!
ЛЕОНИД: Кажется, сегодняшний день закончится битиём уже меня.
ЛИЗА: Оставил бы ты в покое Эдуарда. Да и других… Всех нас есть, в чём укорить. Лучше скажи, Женьку не видел? Боюсь за него… Телефон у него отключен.
ЛЕОНИД: Забыл зарядить, как всегда, лоботряс. А то и потерял. Не знаешь, что ли, сына своего?
ЛИЗА: Знать бы хоть, где он…
ЛЕОНИД: Да наверняка у ОГА со своей ватагой.
ЛИЗА: Это-то и страшно. Ну, как стычка какая… Я тут по телевизору видела, как ребят наших били – цепями, арматурой… Одному голову проломили…
ЛЕОНИД: Успокойся, сегодня не их день. А завтра наверняка объявится твой Женька. Подхарчиться-то надо молодому организму.
ЭДУАРД (входя): Подхарчиться и я бы непрочь! (целуя жену) Что, Лиза, у нас на ужин?
ЛИЗА (усмехнувшись): Овсянка и компот… Эдик, а ты Женьку моего не видел?
ЭДУАРД (разводя руками): Увы! Ах, какой день сегодня был! Какой день! Поворотный я бы сказал день! Ныне мы ещё не де-юре, но уже де-факто! Мы сами теперь! И не позволим нам диктовать! И нас услышат!..
Лиза тихо уходит вместе с сумками.
ЛЕОНИД: Лично я уже наслушался. Пойду покурю.
Уходит также.
ЭДУАРД: Иногда мне начинает казаться, что он сочувствует майдану…
АННА: Ты ошибаешься. Мой брат сочувствует только себе. Ну, рассказывай же! Мы с папой целый день без новостей…


Сцена 3.

Двор возле дома Лохвицких. Кристина сидит на качелях, чуть покачиваясь. Раздаётся птичий посвист. Кристина резко оборачивается. Из-за кустов выныривает Глеб.

ГЛЕБ: Привет, Мышь! Хорошо, что смогла выйти!
КРИСТИНА: Кто бы меня там держал… (с беспокойством приглядываясь к Глебу) Ты как? Тебя не сильно ранили?
ГЛЕБ: Фигня, до свадьбы заживёт. Вата бешенная… Хотят в своём долбанном болоте жить, в навозной куче… А кто помешает, тех ненавидят!
КРИСТИНА: А может быть, это и есть свобода выбора? Почему бы не жить всем, как хочется?
ГЛЕБ: Ты не понимаешь! Если позволить быдлу жить, как ему хочется, оно не даст жить нормальным людям! И добро бы оно знало, как ему хочется! Так нет! Тупо повторяет, что ему из «рашки» скажут!
КРИСТИНА: Выходит, мы здесь все быдло, а ты один человек?
ГЛЕБ: Нет! Ты тоже человек!
КРИСТИНА: И на том спасибо. Ты знаешь, какие у меня отношения с родными…
ГЛЕБ: Снобы!
КРИСТИНА: Может быть… Но они не «тупо» повторяют, что им кто-то говорит. Лёнечку повторять что-либо ни одна живая сила не заставит. Да и деда тоже. А они с первого дня майдан проклинали. И власть, и майдан.
ГЛЕБ: Ишь ты! И власть, и майдан! А какого ж рожна им надо?
КРИСТИНА: Дед говорит, что нужен третий путь. Я, правда, не знаю, что это за путь…
ГЛЕБ: Да он и сам не знает! Он же «совок»!
КРИСТИНА: Неправда! Он чмо, конечно, но «совок» всегда ругает!
ГЛЕБ: Я смотрю, они и тебя в своё болото затащили! Уже защищаешь их!
КРИСТИНА: Я никого не защищаю! Я понять хочу! Понять! Тебя… Их… Что происходит вообще! Вы обзываете нас «ватой», «быдлом», «совками»… Вас здесь «фашистами», «бандерами» и «майдаунами» ругают…
ГЛЕБ: По-твоему, я фашист?!
КРИСТИНА: А по-твоему, я быдло?! В конце концов, ведь здесь люди жили мирно. Они не приезжали ни в Киев, ни дальше, чтобы диктовать, как жить. Даже ничего не требовали! Вы сменили власть – ну, хорошо… Но зачем вы приехали сюда и стали наводить здесь новый порядок? Кого вы этим хотели убедить в своей правоте? Не лучше ли было сперва заняться устройством нормальной жизни для всех людей? Это было бы куда лучшей агитацией, чем кричалки и биты!
ГЛЕБ: Вот, если бы мы вовремя с этими битами и чем поувесистей в Крым приехали, то там бы сейчас полосатая тряпка не болталась!
КРИСТИНА: Если бы вы не привели новую власть и не кричали бы на каждом углу про москалей и гиляку, то для этого бы и бит не понадобилось!
ГЛЕБ: Смотрю, совсем тебя твои родственнички обработали!
КРИСТИНА: Неправда! Только что я спорила с ними, защищая тебя! А, вот, кто обработал тебя?! Мы не виделись два года! Два года с тех пор, как не стало тёти Кати! И, вот, встретились… И ты даже не смотришь на меня. А весь горишь ненавистью! Зря я ждала тебя…
ГЛЕБ: Не зря! (хватая Кристину за плечи) Я за тобой приехал! Слышишь? За тобой! Поедем со мной, Мышь! Будем вместе за новую жизнь бороться!
КРИСТИНА (вырываясь): Чтобы бороться, нужно знать за что. А я не знаю, за что вы боретесь. Я вижу только, как с каждым днём становится всё больше злобы… Нет, я не хочу так!
ГЛЕБ: То есть предпочитаешь остаться в этом болоте?
КРИСТИНА: Предпочитаю дождаться, когда ты станешь прежним! А сейчас я тебя не знаю…
ЖЕНЬКА (появляясь из-за угла): Зато я знаю! (вразвалку подходя к Глебу): Ну, что, сало уронили? Давай скачи отсюда, пока цел! Мало отгрёб сегодня? Добавить?
ГЛЕБ (засучивая рукава): Ну, это кто кому! Без группы поддержки ты зараз на земле будешь!
КРИСТИНА: Прекратите немедленно оба! Вы же были друзьями!
ЖЕНЬКА: Были да сплыли. Кто ж знал, что дружок-то на гиляку меня вешать заявится!
ГЛЕБ: Да кому ты сдался, придурок! (бьёт Женьку под скулу)
ЖЕНЬКА (уворачиваясь и целясь противнику в живот): Получи, фашист, гранату!
КРИСТИНА (пытаясь по очереди оттащить обоих дерущихся): Хватит! Хватит же!
Внезапно чья-то сильная рука расшвыривает в разные стороны противников. Между ними возникает АЛЕКСЕЙ в камуфляже и с рюкзаком на плече.


Сцена 4.

Те же и Алексей.

АЛЕКСЕЙ: Что, разве не слышите, о чём вас просят? Хватит!
ГЛЕБ (сплёвывая и утирая кровь с разбитых губ): Ещё один сепаратюга.
АЛЕКСЕЙ: За «сепаратюгу» тебя, щенка, следовало бы выпороть, но да с тебя на сегодня будет. (протягивает Глебу руку, чтобы помочь подняться)
ГЛЕБ (поднимаясь сам): Да пошёл ты…
АЛЕКСЕЙ: Невежливо обращаться на «ты» к людям много старше тебя. Впрочем, о чём я. Жечь безоружных «беркутят» было ещё более невежливо…
ГЛЕБ: Я никого не жёг!
АЛЕКСЕЙ: Возможно. Ты всего-навсего заправлял бутылки, подавал булыжники, чтобы проломить чью-нибудь голову. И уж конечно не беспокоясь, что у того, кому её проломят, останутся вдовы, родители, дети-сироты…
ГЛЕБ: Ага! А дубинками безоружных людей колошматить – куда как вежливо!
АЛЕКСЕЙ: Невежливо. Но необходимо. Во всяком случае, когда в этом состоит твой долг.
ГЛЕБ: Сразу видать «вежливого человека»! Давно с Крыма, дядя?
АЛЕКСЕЙ: Не бывал, увы! Прямиком из Москвы теперь.
ГЛЕБ: Ещё лучше! В ГРУ, поди, служишь?
АЛЕКСЕЙ (смеясь): Не поверишь, машины мыл и чинил в автомастерской!
ГЛЕБ: Ещё скажешь, что здесь родился и вырос, да?
АЛЕКСЕЙ: И родился, и вырос. И «мать моя здесь похоронена в детские годы мои»… И отец тоже.
ГЛЕБ: Ищи дурака твоим басням верить!
ЖЕНЬКА (растирая ушибленную руку): Зря не веришь. Это дядя Лёша Стратонов. Не признал, что ли? Совсем вам там в Киеве всякую память отшибло…
ГЛЕБ: Все значит заодно!
АЛЕКСЕЙ: Все, дружок, все! И какой вывод?
ГЛЕБ: Да пошли вы! (разворачивается и идёт прочь)
АЛЕКСЕЙ (вслед): Правильный вывод, между прочим! Если бы ваше правительство к нему пришло, то многих бед избежали бы…
КРИСТИНА: Глеб, постой! Глеб! (бежит следом за Глебом, но Алексей удерживает её)
АЛЕКСЕЙ: Ты ничего ему сейчас не объяснишь и не докажешь.
КРИСТИНА (вырываясь): Да кто вы такой?!
АЛЕКСЕЙ: Кажется, меня уже представили. Алексей Стратонов. А ты, я полагаю, Кристина?
КРИСТИНА: Допустим…
АЛЕКСЕЙ: Ну, значит, будем знакомы. А за этим (кивает в сторону, куда ушёл Глеб) не бегай. Если душа у него чистая, то можно надеяться, что мозги рано или поздно на место встанут. И тогда он сам к тебе вернётся. А пока его Идея морочит. Страшный фантом, гасящий сознание и заставляющий убивать других и погибать самим.
ЖЕНЬКА: А у вас разве нет Идеи?
АЛЕКСЕЙ (улыбаясь): Нет, я человек безыдейный. У меня есть только Родина, совесть и свобода. И мне очень не хочется, чтобы кто-то пытался заграбастать их грязными и окровавленными руками. (взглянув на часы) Однако, довольно разговоры разговаривать. Времени у меня лишь до утра, а потому жду приглашения в дом, с которым меня связывают не буду уточнять сколько лет дружбы!
ЖЕНЬКА: Идём, конечно! Мать вам будет страшно рада!
Все трое уходят.


Сцена 5.

Лиза хлопочет у плиты. Из гостиной слышны голоса остальных домочадцев. Раздаётся звонок в дверь. Затем второй, третий.

ЛИЗА: Да что ж такое! Даже дверь в этом доме открыть некому… (вытирает руки о передник и идёт открывать)
Лиза открывает дверь. На пороге Алексей, позади которого – Женька и Кристина.
ЛИЗА (отступая на шаг): Алёша!
АЛЕКСЕЙ (улыбаясь): Хотел бы сказать «чуть свет уж на ногах», но вечерний час к тому не располагает. Простишь за внезапное вторжение?
ЛИЗА: Да проходи же! Проходи скорей! (оборачиваясь к гостиной) Папа! Лёня! Аня! Алёша приехал!
Женька аккуратно проскальзывает за спиной Алексея, надеясь укрыться от взгляда матери. Но та замечает его.
ЛИЗА: Боже мой! Женька! Да что ж это с тобой поделалось?
ЖЕНЬКА: Ничего, мать, ничего!
ЛИЗА: Да какое же «ничего»? Иди, иди я промою…
Лиза с Женькой уходят, а Алексей заходит в гостиную.


Сцена 6.

Гостиная. Виктор Викентьевич устремляется навстречу Алексею, обнимает его.
ВИКТОР ВИКЕНТЬЕВИЧ: Вот, гость, которому я неизменно рад!
ЛЕОНИД (пожимая Алексею руку): И я также.
АЛЕКСЕЙ: Рад и я всегда быть вашим гостем. (кивает стоящей у окна Анне) Здравствуй, Аня!
АННА: Здравствуй, Алёша!
ЭДУАРД: Рад видеть тебя в наших рядах!
ЛЕОНИД (с усмешкой): В ваших?
ЭДУАРД: Давно приехал?
АЛЕКСЕЙ: Не так давно, как мне бы хотелось.
ЭДУАРД: Уже записался в какое-нибудь подразделение? Ты знаешь, у нас…
АЛЕКСЕЙ (садясь за стол): Я знаю.
ЭДУАРД: Ты был сегодня у ОГА? Участвовал?
АЛЕКСЕЙ: К счастью, нет.
ЭДУАРД: Отчего же, «к счастью»?
АЛЕКСЕЙ: Оттого, что не люблю участвовать в бардаке.
ЭДУАРД: Объяснись! Ты, что ли, считаешь, что не нужно было брать под контроль администрацию и вышвыривать прочь этих «онижедетей»?
АЛЕКСЕЙ: Вышвыривать – нужно. Брать под контроль – тоже. А бить стёкла и ломать, что под руку попалось – нет.
ЭДУАРД: Ну, это же естественно…
АЛЕКСЕЙ: Нет, это неестественно. Зачем брать под контроль административное учреждение? Чтобы наводить порядок. А порядок не начинается с погрома. Стёкла – они что, украинские были? Киевские? Так зачем же их бить? Вы новое государство строите или праздник непослушания празднуете?
ЭДУАРД (раздражённо): Вот, тебя не было, чтобы нас научить, как и что строить! Государство! Мы не строим государства. Мы лишь хотим, чтобы наш голос услышали!
АЛЕКСЕЙ: Кто?
ЭДУАРД: Киев! Чтобы с нами считались, чтобы нас уважали!
АЛЕКСЕЙ: Я не знаю такого сегмента отношений, как Киев. Если говорить о политике, то есть сегмент под названием Вашингтон. Есть, если угодно, Москва. Но не Киев. Если говорить об обществе, то люди – это не Киев, не Львов и не Сумы. К ним обращаться надо. Но для того, чтобы некоторые из них услышали нас сквозь непрестанную барабанную дробь пропаганды…
ЭДУАРД: Нужно грамотно организовать свою пропаганду!
АЛЕКСЕЙ: Нет. Нужно всего-навсего грамотно организовать свою жизнь. Нашу жизнь. Чтобы здесь у нас было то, за что многие наивные боролись там, но чего там нет, и никогда не будет. Человеческое достоинство, справедливость, правда… Государство для людей, а не для нелюдей! Вот, если мы сможем дать такой пример, то нас… услышат! А битые стёкла никого не убедят.
ЛЕОНИД: Ты, Алёша, неисправимый мечтатель… Кто тебе позволит строить это идеальное общество? Уже пытались до тебя, но как-то «не сраслось».
АЛЕКСЕЙ: А я не собираюсь ни у кого спрашивать разрешения. Нужно не спрашивать, не болтать, а делать.
ЛЕОНИД: Для того, чтобы делать – нужны люди. Заметь себе, честные, деятельные, самоотверженные. Много ли ты таких встречал? Нынче всем больше до брюха, а не до духа…
АЛЕКСЕЙ: Война это поправит.
АННА: Война? Алёша, ты это серьёзно?
АЛЕКСЕЙ: Более чем.
ЭДУАРД: Мы вовсе не собираемся устраивать войну. Да и Киев не пойдёт на это!
ЛЕОНИД (тихо): Идиот…
АЛЕКСЕЙ: Ты опоздал. Война уже началась. И остановить её уже невозможно. И от Киева здесь зависит столь же мало, сколь от нас. Они лишь ничтожные исполнители… Вассалы, которые не замедлят исполнить любую прихоть сюзерена, платя чужой кровью за свои наворованные «бабки». А мы будем обороняться. Потому что народ уже проснулся, разгорячился и готов защищать своё право… Ты ведь сам призывал к этому, разве нет?
ЭДУАРД: Ты, стало быть, воевать приехал? Всерьёз и надолго?
АЛЕКСЕЙ: Нет, что ты. Я приехал могилку матери навестить да поудить рыбку.
ЭДУАРД: Я тебя разочарую, Алёша. Войны не будет.
АЛЕКСЕЙ: Вот как?
ЭДУАРД: Нам сейчас нужно просто потянуть время. Да, отдельные эксцессы могут иметь место. Да, мы должны иметь свою самооборону, чтобы продемонстрировать свою готовность идти до конца. Но это не война. Мы затянем время и будем давить на Киев с помощью Москвы. А там как-нибудь сторгуемся, выторгуем себе необходимую нам автономию, да и дело с концом!
Алексей некоторое время задумчиво смотрит на Эдуарда.
АЛЕКСЕЙ: Не путай народно-освободительную борьбу со своим магазином. С кем и чем ты собрался торговать? С убийцами кровью убитых? Нет, Эдичка, кровь – это не предмет купли-продажи! И война – не базар! И люди жертвуют жизнями не за то, чтобы где-то там кто-то о чём-то сторговался, а за то, чтобы жить в другой стране! Я не географию, не название имею ввиду, а саму суть! Ты думаешь, что парни, берущие сейчас в руки автоматы, собираются сражаться за какие-то там «права», прописанные шулерами в «филькиной грамоте»? Или за перемену Киева на Москву? Нет! Не так! Мы хотим, чтобы жизнь после войны стала иной! Мы сражаемся не против каких-то там имяреков, а против клептократии, удушающей всё живое! За миритократию – то бишь власть достойных! Сильных, честных, разумных и способных, а не серых, бездарных и вороватых!
ЭДУАРД: Это лишь недостижимый идеал, которого нигде никогда не было и не будет!
АЛЕКСЕЙ: Любая борьба вдохновляется идеалом.
ЛЕОНИД: Которым потом торгуют оптом и в розницу торгаши…
АЛЕКСЕЙ: А вы предпочитаете бороться за лишнюю коврижку к завтраку?
ЛЕОНИД: Я вообще предпочитаю ни с кем не бороться. Уж больно затратное занятие. А, вот, Эдичка за свою коврижку поборется! Ещё как!
ВИКТОР ВИКЕНТЬЕВИЧ: А я… согласен с Алексеем.
АННА: Вот как?
ВИКТОР ВИКЕНТЬЕВИЧ: «Воины жизни, сражайтесь твёрдо и не уставайте верить в победу. Победу одерживает тот, чей глаз неустанно смотрит на неё. Кто думает о поражении, тот победу теряет из виду и больше не находит её!» Это не я сказал. Святитель сербский Николай.
АЛЕКСЕЙ: Прекрасное напутствие. Я запомню его.
ЭДУАРД: Победа может быть разной!
АЛЕКСЕЙ: Ничуть. Победа всегда одна. Торжество правды и порядка. Торжество народа. Всё прочее – суррогаты и ложь.
ЭДУАРД: Одна… Ну да, слышали. «Мы за ценой не постоим»?
АЛЕКСЕЙ: Напротив. Цена весьма важна. Победы, достигаемые уничтожением своего народа, это не победы. И мы не имеем права воевать так, как это было семьдесят лет назад. Наши силы и без того истощены до предела за последний век… Сберечь, сберечь силы – вот, наша задача! Сберечь жизни… Солдат, мирных людей – всех. Из них каждая – драгоценна. И эти жизни не средство для затяжки времени и не предмет для торга!
ЭДУАРД: Вот, такие фанатики и ввергают общество в бессмысленные войны!
АЛЕКСЕЙ: Нет, в бессмысленные войны человечество ввергают весьма хладнокровные и рассудительные люди, для которых эти бойни имеют весьма конкретный смысл, выражаемый в денежном эквиваленте. А мы лишь хотим сломать эту человеконенавистническую машину, пока она не испепелила всю землю своей жадностью.
ЛЕОНИД: Только-то? Эх, Алёша, боюсь, ты не отрок Давид, и Голиаф тебе не по зубам.
АЛЕКСЕЙ: На всё Божья воля. Но скажите лучше, что хотите вы? Сторговаться и остаться субъектом страны 404?
ЭДУАРД: Я реалист, Алёша. Митинговые лозунги – это одно, а политика – другое. Мы останемся частью Украины, нравится нам это или нет, но на правах автономии.
ВИКТОР ВИКЕНТЬЕВИЧ: В твоей реальности, зять, есть одна существенная прореха, которая делает её всю совершенной иллюзией.
ЭДУАРД: Что же это за прореха?
ВИКТОР ВИКЕНТЬЕВИЧ: Украина никогда не была и не будет государством.
ЭДУАРД: Слишком категорично.
ВИКТОР ВИКЕНТЬЕВИЧ: Это всего лишь исторический факт. Что представляла собой Украина, если отбросить ненаучную фантастику о вырывших Чёрное море древних украх?
ЛЕОНИД: Сечь…
ВИКТОР ВИКЕНТЬЕВИЧ: Сечь. Разнузданная вольница, метавшаяся от поляков к России. Сейчас поляков заменили Штаты – только и всего. Поймите, украинская государственность сама по себе противоестественна. Эта нелепая идея, этот вирус был выращен в пробирке Австро-Венгрии в 19-м веке и начал постепенно отравлять сперва запад Украины, а затем и центр её. Химеру украинства разоблачали лучшие наши умы: Мончаловский, Стороженко, Яворский (галичанин по рождению!), Меньшиков, Кулиш… Кулиш был настоящим казакофилом, малороссом, патриотом Украины! Но в отличие от пьяницы Шевченко этот мудрейший человек прекрасно понимал, что именно Московская Русь сохранила духовное наследие погибшей Руси Киевской и только Империя обеспечила процветание и самоуважение украинского народа. В своём стихотворении «Национальный идеал» он, между прочим, писал:

Уставши з попелів козацької руїни,
Кликнімо до синів слов’янської родини:
Топімо ж у Дніпрі ненависть братню дику,
Спорудьмо втрьох одну імперію велику,
І духом трьох братів освячений диктатор,
Нехай дає нам лад свободи імператор.

Великий Гоголь осуждал самостийные устремления Шевченко, понимая всю опасность этого вируса. Российская Империя, кстати, не осознала вполне этой угрозы. И свой съезд украинские самостийники в начале 20-го века проводили не где-нибудь, а в Москве!
ЛЕОНИД: Уже тогда кабак был…
ВИКТОР ВИКЕНТЬЕВИЧ: Да, уже тогда. (подходит к книжному шкафу, не переставая говорить) И один из наших светлейших умов Лев Тихомиров обличил это безумное попущение, назвав величайшими преступниками против России тех, кто старается разъединить нашу единую русскую нацию в пользу нации сочинённой. (снимает с полки книгу и, раскрыв заложенную страницу, читает) «Это деяние, подрывающее творческую способность всех ветвей Русского народа. Допускать такое могут только люди бедные чувством, политическим разумом и любовью к культуре. В этом понижении мы и упрекаем тех русских, которые равнодушно допускают сочинение «украинской национальности». Особой украинской нации от этого не возникнет, но русская нация может быть ослаблена, подорвана, ее развитие может быть приостановлено. Вот в чем виноваты пред Россией те, которые занимаются игрушками «украинства» и допускают их радушный прием. И потому-то духовное падение Москвы ни в чем, даже в юдофильстве, не сказывается постыднее, чем в радушном приюте у стены Кремля организуемых поляками «украинских секций»». (захлопывая книгу) Так он писал! Но не услышали, как повелось у нас! А дальше покатилась гражданская война… Петлюра, большевики, Махно… Разнузданные вольницы, проливающие реки крови и творящие всевозможные бесчинства. А товарищи большевики сделали всё, чтобы узаконить вирус из австро-венгерской пробирки. Они же всеми силами развивали национальные самосознания всех племён, гася его лишь в одном – русском народе, объявленного «поработителем». Товарищ Сталин на одном из съездов так и говорил: что тех, кто не хочет украинизироваться, тех надо заставить. И заставляли, и взращивали! А в Отечественную столкнулись с УПА, в которой вирус уже достиг своего полного развития. И старым лагерникам, встречавшим эту публику, уже ясно было, что процесс необратим, что раскол неизбежен… И, вот, пришли к нему без малого четверть века назад. И как пришли! Русские исконно области – подарили в кормление Галичине! Донбасс – это не Новороссия даже! Луганск и Донецк исторически входили в Таганрогский округ Области Всевеликого Войска Донского. Лишь произволом товарища Ленина и его наследников наши земли оказались прирезаны Украине, а после оставлены ей при пьяном сговоре… И все эти годы Россия палец о палец не ударила, чтобы обуздать гидру, чтобы найти вакцину. Наоборот! Опять-таки вся эта самостийщина проводила свои мероприятия в Москве, а российские послы обращались здесь к русским людям «шановии панове». Но даже за эти годы государства не состоялось. Даже несмотря на то, сколько плодородных земель и природных ископаемых ему осталось! Образовалось гуляйполе с ежегодными майданами, пытающееся получить «гроши» и с запада, и с востока и перехитрить всех. Перехитрили в итоге себя. Украина распадётся – это неизбежно. Но этому будет предшествовать страшная кровопролитная война, которая, прав Алексей, уже началась. И ты, Эдуард, напрасно думаешь, что Киев остановится. Они уже не могут остановиться. У них тормозная система отказала. И скоро вместо «онижедетей» на нас хлынут вооружённые полчища…
ЖЕНЬКА (входя в комнату и усаживаясь к столу): И обретут здесь братскую могилу! Уж мы им покажем! Заскачут они у нас!
ЛЕОНИД (давая племяннику лёгкий подзатыльник): Смотри, как бы самому скакать не пришлось… Алексей, ты умный человек. Ты всерьёз считаешь, что мы должны воевать?
АЛЕКСЕЙ: Да. Потому что народ остаётся народом до тех пор, пока готов сражаться и умирать за свою честь и за свою свободу. В противном случае он становится навозом для произрастания народов иных.
ЛЕОНИД: Прости, но я не могу разделить твоего воинственного пыла. Давайте посмотрим на ситуацию трезво. Если Киев пойдёт на Донбасс войной, то у него будет целая армия, не ограниченная в призыве новобранцев. У него будет оружие…
ЖЕНЬКА: Ржавое!
ЛЕОНИД: Ржавое. Но оно будет. И надо думать, что кураторы пришлют дополнительное – поновее и помощнее. Что мы можем противопоставить этому? Нашу честь? Нашу отвагу? Наши благородные мечты? И сколько-то автоматов и гранатомётов с ограниченным числом боеприпасов? Нас просто раздавят, Алёша!
АЛЕКСЕЙ: Я надеюсь, что Россия не оставит нас без помощи.
ВИКТОР ВИКЕНТЬЕВИЧ: Надеешься на «вежливых людей»?
АЛЕКСЕЙ: Хотя бы на оружие. С остальным как-нибудь разберёмся сами.
ВИКТОР ВИКЕНТЬЕВИЧ: Сами… Это правильно. Мой отец, когда я был ещё мальчишкой, говорил мне: «Если вступаешь в драку с большими парнями, то будь готов дать отпор сам, не ожидая, что на выручку придёт старший брат».
ЛЕОНИД: Чистое безумие… Я уже сказал, что будет в этом случае.
АЛЕКСЕЙ: Предпочитаешь покорно склонить голову и позволить этой нечисти здесь заправлять?
ЛЕОНИД: Предпочитаю худой мир доброй ссоре.
АЛЕКСЕЙ: Это трусость!
ЛЕОНИД: Это реализм.
ЛИЗА (входя): А мне кажется, что реализм может быть разный. Реализм земли и реализм неба. Христос взошёл на Голгофу во имя народа. Разве не безумие? Сонмы святых шли на муки во имя Божьей Правды. Ещё совсем недавно шли. Меньше века назад. Разве не безумие? Воины шли в бой против многократно сильнейшего противника во имя своей Родины, своего народа, своей чести. Разве не безумие? Но благодаря этому безумию, ещё живёт этот мир. Что было бы, если бы все стали такими мудрыми, как ты, Лёня? Никто не подал бы руки падающему, не затупился за убиваемого, не защитил поругаемую святыню, не вступил в борьбу против злобы и лжи… Лёня, представь себе, на что бы стал похож наш мир! Ведь равнодушие страшнее физической смерти! И ведь оно всё равно не спасёт! Как не спасло премудрого пескаря в известной сказке. Как не спасло многих надеявшихся схорониться в Гражданскую войну. Наши пути отмеряны, всем нам раньше или позже предстоит встреча с Господом Богом. Так, может, стоит следовать реализму небесному, Им завещанному, а не реализму пыли и праха, которые сегодня есть, а завтра нет?
АЛЕКСЕЙ: Отлично сказано!
ЭДУАРД (пожимая плечами, негромко): Экзальтация какая-то…
ЛЕОНИД: Не скажу, что вы двое меня убедили. Ты знаешь, Лиза, я не очень-то верю в небесные реализмы… (покосившись на Эдуарда) Но от реализма зелёного бакса испытываю тошноту. А потому готов уважать ваше безумство храбрых.
ЛИЗА: Я, вообще-то, пришла сказать, что, пока вы спорите, ужин уже стынет.
ЖЕНЬКА: О! Это дело! (спешит мимо матери на кухню)
Остальные также тянутся вслед за Женькой.


Сцена 8.

Гостиная вечер. Полумрак. Алексей сидит на диване, опустив голову. Входит Анна. Алексей резко поднимает голову.
АЛЕКСЕЙ: Спасибо, что пришла.
АННА: Что ты хотел, Алёша?
АЛЕКСЕЙ (качнув головой): Ничего… Просто увидеть тебя не в «мельканье лиц».
АННА: Зачем? Я думала, ты уже забыл…
АЛЕКСЕЙ: Моя память никогда не была короткой. Не знаю уж, хорошо это или худо. Для меня скорее второе. Завтра я уеду и, возможно, мы больше не увидимся. Обещаю, что мой призрак также не будет тебя тревожить. Но напоследок мне всё-таки хочется понять, почему?
АННА: Что «почему»?
АЛЕКСЕЙ: В мельканье лиц одно лицо
Мне не даёт давно покоя.
Угомонит ли смерть свинцом
Мой гордый дух в разгаре боя,
Загонит ли судьба на край
Земли, наденет ли оковы,
Покину ад, отвергну рай,
Чтоб этот взор увидеть снова.
АННА: Хватит…
АЛЕКСЕЙ: Я знал, что ты помнишь эти строки.
АННА: Зачем ворошить прошлое. Судьба сложилась так, как сложилась, и тут уже ничего не изменишь!
АЛЕКСЕЙ: А ты бы хотела изменить?
АННА: Ничего нельзя было изменить уже тогда!
АЛЕКСЕЙ: Всё можно было изменить! Человек сам выбирает свою судьбу! И ты выбрала… Покой и достаток…
АННА: Да. С Эдуардом мне спокойно. Я знаю, что наши дети вырастут в достатке и стабильности, что бы ни случилось.
АЛЕКСЕЙ: Даже если для этого твоему мужу придётся пойти по трупам…
АННА: Мой муж, Алёша, обо мне заботится, а ты…
АЛЕКСЕЙ: А я?
АННА: Стихи и песни хороши для романтических свиданий. И мне было хорошо с тобой. Как ни с кем и никогда! Это правда. Но жизнь длиннее, чем эти свидания… И в ней нужно жить, думать о завтрашнем дне не только своём, но своих детей. А не мечтать о том, чего никогда не будет! Если бы ты мог измениться…
АЛЕКСЕЙ: Тогда бы это был не я.
АННА: Тогда не говори о любви. Чего ты хотел? Рая в шалаше? Так, вот, в шалаше рая не построишь! Он неминуемо обратится в ад…
АЛЕКСЕЙ: Рай, Аня, не подаётся, как горячий кофе в постель. Чтобы его получить, нужно с этой постели подняться и положить очень много пота и крови. А, самое главное, сердца.
АННА: Я не раскаиваюсь в своём выборе. Я замужняя женщина, мать двоих детей, мой муж – уважаемый человек… Сколько он успел за эти десять лет!
АЛЕКСЕЙ: Поддержать три власти, если я не сбился со счёта.
АННА: А ты?! Что делал ты все эти годы?! Господи… ты мог бы быть кем угодно! С твоим умом, твоим талантом! А ты?!
АЛЕКСЕЙ: А я… Добрых три десятка городов сменил и дюжину профессий…
АННА: Работал на автомойке, как я слышала!
АЛЕКСЕЙ: А ещё маляром-штукатуром… Электриком… Сторожем… Шахтёром тоже, кстати, успел. Хотя и недолго.
АННА: Хватит! Стыдно слушать…
АЛЕКСЕЙ: В самом деле? Чем тебе шахтёры не угодили?
АННА: Да разве всё это было для тебя? Это же… для простых людей, которые ни к чему большому не способны… Но ты!...
АЛЕКСЕЙ: А я и есть простой человек. Такой же, как и все. Один из моего народа. И не нужно смотреть на нас свысока. Да, шахтёры, строители – люди простые. Университетов не заканчивали, умных книжек за редким исключением не читали. Да, вот, только они люди, Аня! И души в них живые! И совесть для них не пустой звук. А иной из этих простых людей куда как более здраво судит, чем наши бессовестные разумники. В Киеве небось публика интеллигентная! Высокодуховная, как они себя рекомендуют! И что? Что устроила эта публика? Всемирное позорище… Превратили страну в копеечную проститутку с трассы и гордятся этим! А наша тутошняя «интеллигенция» вроде мужа твоего? До сих пор думают, что они, как обычно, поторгуются, сговорятся и шабаш! А паренёк простой, из шахты света белого не видящий, глянув на это всё, сразу просёк: быть войне!
АННА: Я думала, ты умнее…
АЛЕКСЕЙ: А я, прости, дурак. Ну, так дураков на Руси любят. И им, говорят, везёт.
АННА: Что-то тебе не больно свезло… Обидно мне за тебя, Алёша…
АЛЕКСЕЙ: Значит, не достаточно придурковат, раз не больно. А обижаться за меня не стоит. Я всю свою жизнь был свободен и ни от кого не зависел, а это дорогого стоит. И жизнь свою я сам выбрал, а это тоже важно.
АННА: И меня потерять – ты тоже сам выбрал?
АЛЕКСЕЙ: А я тебя не терял, Аня. Ты всегда со мной. В моём сердце, в моих стихах… Во снах… Это ты меня потеряла. И это твой выбор.
АННА: У меня не было выбора. Ты не оставил.
АЛЕКСЕЙ: Выбор есть всегда. Стихи и душу на хлеб не намажешь, это правда. Но тогда, десять лет назад, твои глаза сияли, твоё лицо светилось улыбкой. А сейчас в твоих глазах осень, а в уголках губ залегли морщины…
АННА: Я стала старше.
АЛЕКСЕЙ: Не ты. Твоя душа. Запертая в клетку с фальшивой позолотой… Мне жаль тебя… Ту, которую я помню…
АННА (раздражённо): Ты получил ответ на своё «почему»?
АЛЕКСЕЙ: Я его знал…
АННА: Что-то ещё?
АЛЕКСЕЙ: Да. Я хочу, чтобы ты знала, что для меня ничего не изменилось. И если однажды ты решишься изменить свою жизнь, то нет ничего невозможного.
АННА: Я не хочу менять свою жизнь, Алёша! И я тоже хочу, чтобы ты это понял! Спокойной ночи! (уходит)
АЛЕКСЕЙ (негромко): А менять… всё-таки придётся… Нам всем… (поднимается и уходит в другую сторону)


Сцена 9.

Кухня. Лиза моет посуду. Входит Алексей.
АЛЕКСЕЙ: Всё-таки есть что-то незыблемое. Ты в хлопотах, и весь остальной дом, изображающий бар на курорте! (подаёт ей тарелки) Давай помогу.
ЛИЗА: Не нужно. Ты же гость!
АЛЕКСЕЙ: Хороший гость всегда поможет хозяйке. И потом здесь, кажется, все гости…
ЛИЗА: Аня занята с детьми, Лёня…
АЛЕКСЕЙ: Вот, только не надо оправдывать чужого свинства! Ни в чём не надо и никогда! Ты работаешь в больнице целыми днями, у тебя сын, а ты, как рабыня, тащишь на себе весь дом.
ЛИЗА: Женька уже взрослый.
АЛЕКСЕЙ: Когда он был ребёнком, всё было так же. Думаешь, я не помню, как ты одна надрывалась, когда умирала твоя мать? Никто к ней не подходил. Ни Лёня, ни Аня, ни твой отец…
ЛИЗА: Я врач, поэтому…
АЛЕКСЕЙ: Поэтому никто не мог подежурить возле больной, кроме тебя? Сейчас уже ночь. Утром тебе в больницу. В город. Полтора часа пути. И вместо того, чтобы спать, ты вкалываешь на кухне…
ЛИЗА: Ты поссорился с Аней, верно?
АЛЕКСЕЙ (передавая ей последние чашки и садясь на подоконник): Слышала?
ЛИЗА: Нет. Просто догадалась…
АЛЕКСЕЙ: Ты всегда обо всём догадывалась, маленькая сестра.
ЛИЗА: Это несложно… Маленькая сестра столько раз прибегала к озеру вместо старшей, чтобы сказать тебе, что она не придёт…
АЛЕКСЕЙ: А потом сидела рядом и пыталась развлечь меня какой-нибудь забавной беседой…
ЛИЗА: Это плохо выходило. Ты отвечал невпопад, и лицо у тебя было совсем, как сейчас…
АЛЕКСЕЙ: В самом деле?
ЛИЗА (убирая посуду и садясь на стул напротив Алексея): Да…
АЛЕКСЕЙ: Я закурю, можно?
ЛИЗА: Кури. Я ведь всегда тебе разрешала…
АЛЕКСЕЙ (закуривая): Десять лет я здесь не был… В этом доме… Не видел всех вас… А словно не уезжал. Только Женька большой стал.
ЛИЗА: И у Ани уже двое детей. Правда, ты их не видел. Аня рано их укладывает…
АЛЕКСЕЙ: Она изменилась… И не выглядит счастливой…
ЛИЗА: Счастье – вообще, предмет мало кому доступный. А с таким человеком, как Эдуард, вряд ли можно быть счастливой.
АЛЕКСЕЙ: Но он же заботиться о ней, разве нет?
ЛИЗА: Заботится. Как о своей машине. Своём костюме. Любой своей вещи.
АЛЕКСЕЙ: Гнилой человек… Твой брат большой циник и хороняка, но… не гнилой. А этот…
ЛИЗА: Лёнечка его терпеть не может. И это взаимно.
АЛЕКСЕЙ: Чудесно, хоть в чём-то мы совпали с твоим братом!
ЛИЗА: Я думаю, вы в большем совпадаете… Лёнечка меньший циник, чем старается казаться, уверяю тебя.
АЛЕКСЕЙ: Ладно, оставим твою родню. Поговорим, наконец, о тебе. Как ты живёшь, маленькая сестра?
ЛИЗА (пожимая плечами): Просто живу. Очень-очень просто. Больница, сын, дом. На пустые мысли времени не остаётся… Кстати, в нашей больнице заведующий нашего отделения тоже думает, что война неизбежна. Он организует мобильный медицинский отряд для оказания помощи раненым, в том числе и в боевых условиях. Я, наверное, запишусь.
АЛЕКСЕЙ: Ваш доктор мудрый человек. Медики скоро очень понадобятся…
ЛИЗА: Чем всё это кончится, как ты думаешь?
АЛЕКСЕЙ: Нашей победой, разумеется!
ЛИЗА: Воин жизни, верящей в победу… И какова она – эта победа?
АЛЕКСЕЙ: Новороссия обретёт свободу и войдёт в состав России. Нынешняя война станет толчком к пробуждению русского самосознания, к пробуждению человека вообще, его самостояния! Мы научимся быть самостоятельными, защищать наши права, строить свою жизнь. И это повлечёт за собой коренные изменения во всём обществе, уже в самой России. Новороссия станет отправной точкой для строительства новой России. Прообразом будущей России! Где люди вспомнят свои корни и будут уважать самих себя, и их будут уважать вне зависимости от достатка и положения. Вот, наша цель! И рано или поздно мы её достигнем!
ЛИЗА: Это мечты поэта или политическая стратегия?
АЛЕКСЕЙ: Это мечты, которые перековываются в стратегию. В основе любой позитивной стратегии должна лежать большая высокая идея-мечта. В противном случае это будет лишь коммерческий план. А коммерческий план хорош для какого-нибудь ЗАО или ОАО, но не для государства.
ЛИЗА: Я думаю, у тебя бы получилось. Вот только…
АЛЕКСЕЙ: Что?
ЛИЗА: Страшно мне. За Женьку… За тебя… За папу… За этого мальчика Глеба.
АЛЕКСЕЙ: Мне жаль таких, как Глеб. Их в общем-то правильный порыв покончить с беспределом ушлые ребята направили в нужное русло, развернули от настоящих врагов на себе подобных – на нас. Заставили свергать одних воров и мерзавцев во имя торжества других. А теперь во имя этого же торжества заставят убивать – вчерашних друзей и родных… Вот, когда бы удалось достучаться до них, сменить этот вектор! Вот, тогда бы совсем другой расклад получился.
ЛИЗА: Ты считаешь это возможным?
АЛЕКСЕЙ: Не знаю. Хочу верить, что возможно. И знаю, что нужно пытаться. Иначе мы будем обречены топить друг друга в крови на радость наших общих врагов, которым не нужны ни мы, ни они, а нужна именно бойня, в которой русские убивали бы русских… Бойня вместо совместного устроения народного государства, которого кукловоды так боятся.
ЛИЗА: Это и страшно.
АЛЕКСЕЙ: Ничего. С нами Бог и Правда, а значит мы всё равно победим! (пауза) Ладно, Лиза, у тебя уж глаза слипаются. Да и мне вставать на рассвете. (поднимается с подоконника) Простимся сейчас.
ЛИЗА (вставая): Храни тебя Бог, Алёшенька!
АЛЕКСЕЙ (обнимая её): Береги себя, маленькая сестра! До встречи!
ЛИЗА: До встречи, Алёша! (уходит)
АЛЕКСЕЙ (подходя к окну и опираясь о него ладонью): Вся жизнь кругами по воде…
Осколки непрожитых былей…
Борьба бессмысленный идей,
И бой извечный неба с пылью…

Налиты кровью облака,
Гудят отчаянно набаты.
А жизнь беспечна и легка,
Пьяна от водки и разврата…

Идут безумные торги.
Играет дьявол головами.
Вновь братья – кровные враги,
Пути исчерчены крестами.

Крестами близких и друзей,
Которых публика не вспомнит.
Ей мил паяц и лицедей,
А Человек сердец не тронет.

И мой поднимется там крест.
Судьба отмерена до дюйма…
Ну что ж… Была бы только честь…
Летите прочь, ночные думы!

Я выбрал смерть, как Гумилёв.
Почти божественное право!
Ты слышишь, Боже? Я готов!
Подай лишь сил солдатам Правды!

А кто любил, пускай простит
И вместо слёз продолжит битву.
Настанет день, и озарит
Всё свет исполненной молитвы…



                   Акт 2.
                  Сцена 1.

Дом Лохвицких. Гостиная. Работает телевизор. Виктор Викентьевич сидит перед ним, ломая пальцы.

ВИКТОР ВИКЕНТЬЕВИЧ: Тактика выжженной земли… Их кураторы не знают иной, и они тоже… Они уничтожат всё, если их не остановить…
ЛИЗА (входя, взволнованно): Проспала… Папа, ну, что? Что ТАМ?
ВИКТОР ВИКЕНТЬЕВИЧ (выключая телевизор): Там – ад. А здесь… Публичный дом… Все играют в «политику», а люди гибнут.
ЛИЗА (садясь рядом): Эдичка до сих пор верит в возможность договориться. Даже после Одессы верит…
ВИКТОР ВИКЕНТЬЕВИЧ: Мой зять идиот, как это ни печально… Впрочем, он всего лишь выражает надежды своего патрона, чьи активы он охраняет с преданностью и рвением бульдога. Они думают, что Гражданская война – это то же, что драка крупных феодалов, магнатов. Собрали вассалов и холопов, подрались немножко, затем переделили всё, договорились и отослали холопов по домам. Вот, только про народ они забыли – с одной стороны. И про тех, кто стоит за самими магнатами – с другой. Марионетки, которые изображают из себя вождей и хозяев… Ничтожества…
ЛИЗА: Как страшно всё… Знаешь, папа, я за всю жизнь не просыпалась в таком страхе, не включала телевизор с такой дрожью в руках…
ВИКТОР ВИКЕНТЬЕВИЧ: Это пока лишь цветочки. Я бы даже сказал, бутоны. Скоро весь этот ад придёт сюда.
ЛИЗА: После Одессы мне казалось, что ничего более жуткого просто не может быть. Откуда всё это взялось? Такая невообразимая жестокость? Одни изуверы убивают невинных людей, а другие выкладывают фотографии убитых, глумятся над ними и славят убийц. Глумятся даже над убитыми детьми и их матерями… Личинки колорада, самки колорада… Это пишут даже женщины! Даже матери! По-моему, это даже страшнее самого преступления… Не вмещается в голове!
ВИКТОР ВИКЕНТЬЕВИЧ: Когда большевики пришли в Киев, то сперва подвергли его бомбардировкам, а затем произвели массовые аресты «бывших людей». Большую их часть согнали в городской парк, и там расправились над ними с большой жестокостью. Над телами глумились… Потом в этот сад стали приходить родные, ищущие своих мертвецов. Убийцы смеялись над ними, указывали полумёртвым жёнам на смертный оскал того или иного покойника: «Не твой ли милый тебе улыбается?!» Сейчас с развитием техники принять участие в подобной «забаве» стало можно дистанционно – всем психопатами и выродкам. И это становится жуткой нормой жизни… Стало ли жестокости больше? Не думаю. Зверства большевиков, фашистов, бандеровцев ничем не отличались от зверств нынешних тербатов, правосеков и прочей бесовщины. Вот, только не было прежде такого страшного оружия, как сейчас. И не было интернета, чтобы каждый отморозок мог посмаковать чужие муки…
ЛИЗА: Мечтатели прошлого думали, что человечество, благодаря достижениям цивилизации, станет более гуманным. А оно всё больше звереет…
ВИКТОР ВИКЕНТЬЕВИЧ: Оно идёт, как ему предсказано. В объятия Зверя… Наш мудрец Аксаков говорит, что совлёкший себя образ Божий неминуемо возалчет о Зверином. Большая часть человечества этот образ давно совлекла. А свято место пусто не бывает. И если в душе человеческой престол не занят Богом, его займёт антипод. Что мы видим. А достижения цивилизации ничего не дадут человечеству, если человеческое сердце будет зло и лживо… Только модернизированные дубинки, чтобы лупить друг друга.
Входит потрясённая Анна, а следом Кристина.


Сцена 2.

Те же и Анна.
ЛИЗА: Что-то случилось?
АННА: Мне сейчас позвонил Максим… Тётя Соня погибла…
Виктор Викентьевич крестится.
ЛИЗА: Как?!
АННА: Вчера обстреляли Луганск. Погибло несколько человек, и среди них – наша тётя Соня… Подъезд, в котором она жила, разрушен.
КРИСТИНА: Как это… нелепо…
ЛИЗА: Что «нелепо»?
КРИСТИНА: Она же поддерживала майдан. Последнее время даже не хотела с нами общаться, ругала сепаратистами… Собиралась уехать в Чернигов к подруге… И вдруг погибла.
ЛИЗА: Бомбам всё равно, кого убивать.
ВИКТОР ВИКЕНТЬЕВИЧ: Дом разнесло. Вода струями хлещет
Наружу из водопроводных труб.
На мостовую вывалены вещи,
Разбитый дом похож на вскрытый труп.

А на вещах - старуха с мертвым взглядом
И юноша, старухи не свежей.
Они едва ли не впервые рядом
Сидят, жильцы различных этажей!

Теперь вся жизнь их, шедшая украдкой,
Открыта людям. Виден каждый грех...
Как ни суди, а бомба - демократка:
Одной бедой она равняет всех!
ЛИЗА: Да уж… Бомба – демократка…
КРИСТИНА: Чьи это стихи?
ВИКТОР ВИКЕНТЬЕВИЧ: Дмитрия Кедрина. Написаны более 70 лет назад…
КРИСТИНА: Он погиб?
ВИКТОР ВИКЕНТЬЕВИЧ: Да, в 45-м году.
КРИСТИНА: В бою?
ВИКТОР ВИКЕНТЬЕВИЧ: Нет, уже в мирное время. Его сбросили с поезда. По-видимому, сотрудники известного ведомства. Преступление до сих пор считается нераскрытым. (кивая на шкаф) Там у меня на полке книжица с его стихами. Возьми, почитай. Это величайший поэт ХХ века.
ЛИЗА: И любимый Женькин поэт. Никогда не могли его заставить серьёзно читать, но эту книжицу я у него часто видела… Вот, ещё наказание… Вторую ночь не ночует дома… Где он, спрашивается?
ЖЕНЬКА (входя): Я здесь.


Сцена 3.

Те же и Женька, одетый в камуфляж с георгиевским шевроном на рукаве.
ЛИЗА (поднося руку к груди и устремляясь навстречу сыну): Женя… Что это… Как…
ЖЕНЬКА: Не волнуйся мама, я записался в ополчение. Вот, зашёл проститься…
ЛИЗА: Проститься?
ЖЕНЬКА: Мы уезжаем. Сперва пройдём краткий курс боевой подготовки, а потом…
ЛИЗА (выдыхает): …на фронт…
ЖЕНЬКА: На фронт.
АННА: Ты с ума сошёл! Какой фронт?! Тебе едва исполнилось восемнадцать! Ты ещё мальчишка!
ВИКТОР ВИКЕНТЬЕВИЧ: Прекрати, Аня. Твой дед и сотни тысяч таких мальчишек в 41-м также уходили.
АННА: Тогда было другое время!
ВИКТОР ВИКЕНТЬЕВИЧ: Времена одинаковы всегда. А, вот, мальчишки измельчали. Многие мажоры уже дёру задали и в беженцы записались. Я рад, что мой внук не из их числа.
АННА: И это вместо того, чтобы остановить его! Из 10 мальчишек ушедших в 41-м сколько вернулось?
ВИКТОР ВИКЕНТЬЕВИЧ: Мой отец вернулся. И мой внук вернётся.
АННА (обращаясь к Лизе): Ну, а ты? Ты что молчишь? Или тоже рада?!
ЛИЗА: Я… не могу быть рада, но на месте моего сына я поступила бы также…
АННА (разводя руками): Вы все сумасшедшие! Женечка, ну, скажи мне, пожалуйста, тебе это зачем? У тебя вся жизнь впереди! Зачем лезть под пули?!
ЖЕНЬКА: Дед тут стихи читал, я слышал. Ну, так я тоже прочту. Из той же книжки, чтоб понятнее было, зачем.
Над проселочной дорогой
Пролетали самолеты...
Мальчуган лежит у стога,
Точно птенчик желторотый.
Не успел малыш на крыльях
Разглядеть кресты паучьи.
Дали очередь - и взмыли
Вражьи летчики за тучи...
Все равно от нашей мести
Не уйдет бандит крылатый!
Он погибнет, даже если
В щель забьется от расплаты.
В полдень, в жаркую погоду
Он воды испить захочет,
Но в источнике не воду -
Кровь увидит вражий летчик.
Слыша, как в печи горячей
Завывает зимний ветер,
Он решит, что это плачут
Им расстрелянные дети.
А когда, придя сторонкой,
Сядет смерть к нему на ложе, -
На убитого ребенка
Будет эта смерть похожа!
АННА: А в простоте можно на простой вопрос ответить?
ЖЕНЬКА: Можно. Вчера в новостях показали убитую девочку. Ей было три года. Она просто шла по улице с матерью, когда начался обстрел… Осколок пронзил её насквозь. У неё тоже была впереди вся жизнь. Но её убили. Так, вот, я не хочу сидеть на диване и вести интернет-войны, когда твари убивают детей. Пальцами по «клаве» путь женщины и инвалиды стучат, а для пальцев мужчины найдётся оружие более серьёзное! Иначе я просто не смог бы считать себя человеком…
АННА: Считать себя человеком! Такое чувство, словно Алёшу слышу!
ЖЕНЬКА: Если повезёт, у него служить буду…
Анна разводит руками и уходит.
ЛИЗА: Не сердись на неё, она просто переживает… Ты… всё правильно делаешь, Женя. И, как бы мне ни было сейчас тяжело, я горжусь тобой. Об одном прошу: не позволяй ненависти захватить себя. Помни, что среди тех, кто сражается по другую сторону, тоже есть люди. Есть даже те, кого мы знали и любили ещё совсем недавно. Что бы ни было, мы всегда должны оставаться людьми. Иначе незаметно для себя превратимся в тех, против кого сражаемся.
ЖЕНЬКА: Я постараюсь, мама. И я вернусь! (обнимает мать)
Лиза крестит сына, чуть слышно сквозь слёзы шепча молитву. Подходит Виктор Викентьевич, также обнимает Женьку.
ВИКТОР ВИКЕНТЬЕВИЧ: Храни тебя Бог, внук. Если бы ты поступил иначе, мне было бы стыдно. Так же, как теперь стыдно за моего сына и моего зятя.
ЖЕНЬКА (весело): Дед, я не подведу!
Женька подходит к Кристине.
ЖЕНЬКА: Ну, до свидания, Мышь. Хоть мы с тобой всю дорогу и собачились, но я тебя всё равно люблю, как сестру.
Кристина порывисто обнимает Женьку.
КРИСТИНА: Береги себя! Мы тебя все будем ждать!
Женька целует её в щёку, полушутя отдаёт честь всем присутствующим.
ЖЕНЬКА: Берегите и вы себя! Я буду вам звонить, когда смогу.
Женька уходит.
ВИКТОР ВИКЕНТЬЕВИЧ (погладив по плечу поникшую Лизу): Он вернётся, Лиза. Непременно вернётся.
Виктор Викентьевич уходит.


Сцена 4.

Те же.
КРИСТИНА (опускаясь на поручень кресла): Что же, выходит, Женька с Глебом теперь друг в друга стрелять станут?
ЛИЗА (вздрогнув): Будем надеяться, что их пути не пересекутся там… (оборачиваясь к Кристине) Ты любишь его?
КРИСТИНА: Кого?
ЛИЗА: Глеба.
КРИСТИНА: Не знаю… Наверное… (пауза) Два года я мечтала, что он приедет и увезёт меня. А когда он приехал, я не смогла с ним уехать. Потому что он стал другим…
ЛИЗА: Тебе так плохо у нас?
КРИСТИНА: А что же хорошего? На меня же здесь всем наплевать! Виктор Викентьевич лишь изредка удостаивает меня рекомендаций каких-нибудь книг…
ЛИЗА: Которых ты принципиально не берёшь в руки…
КРИСТИНА: Потому что мне противно! Когда мне на них свысока указывают! Мол, вон, поучись, малограмотная!
ЛИЗА: Ты не должна обижаться на папу. Он всегда таким был. Когда мы задавали ему какие-то вопросы в детстве, он снимал с полки книгу и давал нам. Говорил, что ему никто ничего не разжёвывал, но он узнавал сам – из книг. И, благодаря им, стал крупным учёным…
КРИСТИНА: С людьми разговаривать надо, а не носом их тыкать: прочти, посмотри… Вы сами-то читали?
ЛИЗА: Мы с Аней от случая к случаю, а Лёня исправно. Поэтому-то и преподаёт теперь в институте, и диссертацию защитил.
КРИСТИНА: И от жизни бежит больше, чем другой от смерти. Всё вашего брата утомляет, всего он боится… Даже женщин!
ЛИЗА: У всех свои недостатки…
КРИСТИНА: Недостатки… Я здесь для всех, как урод какой-то, приживалка… Анна меня только что терпит. Отцу вообще наплевать…
ЛИЗА: Да, мы, наверное, не были для тебя идеальной семьёй. Но идеального в жизни вообще очень мало…
КРИСТИНА: Конечно! Вы человека любите, а он только на вашу сестру глядит…
ЛИЗА (подходя к Кристине и садясь рядом): О чём это ты?
КРИСТИНА: Сами знаете…
ЛИЗА: Ты слышала наш разговор с Алексеем?
Кристина опускает голову.
ЛИЗА: Подслушивать нехорошо. Ты не знала?
КРИСТИНА: Случайно получилось…
ЛИЗА: И из чего ты сделала вывод, что я его люблю?
КРИСТИНА: По лицу поняла…
ЛИЗА: Врёшь…
КРИСТИНА: Фотографию его у вас видела…
ЛИЗА: Тоже случайно?
Кристина молчит.
ЛИЗА: На будущее… Если ты что-то захочешь узнать об отношениях в этом доме, можешь просто меня спросить. Договорились?
КРИСТИНА: Извините…
ЛИЗА: Извиняю. Что ж, ты права, так всё и есть. Он всю жизнь любит Аню, а я всю жизнь люблю его… Когда они начали встречаться, я ещё училась в школе. Он меня и всерьёз-то не принимал. «Маленькая сестра» и только. А я в подушку ревела и мечтала…
КРИСТИНА: А Женька?
ЛИЗА: Что Женька? Ах… Ты, верно, хочешь спросить об его отце… Что ж, это не та страница моей жизни, которой я могла бы гордиться. Но, благодаря ей, у меня есть Женька, и этим она полностью оправдана.
КРИСТИНА: А у меня ничего нет. И никого! И, кажется, ничего уже не будет…
ЛИЗА: Непременно будет. Тебе лишь семнадцать. У тебя ещё вся жизнь впереди. Я, кстати, хотела поговорить с тобой. Что ты собираешься делать после сдачи экзаменов? Я слышала, как ты ругалась с отцом из-за университета.
КРИСТИНА: К чёрту университет! Тошнит уже от этого… Работать пойду, чтобы уже самой как-то жить.
ЛИЗА: Куда?
КРИСТИНА (пожимая плечами): Может, официанткой…
ЛИЗА: Не лучшая профессия для молодой девушки. К тому же ресторанов скоро сильно поубавится.
КРИСТИНА: Есть предложения?
ЛИЗА: Нам в больнице не хватает рабочих рук. Ты могла бы у нас поработать. А там… можно закончить медицинские курсы, выучиться на врача, если захочешь. Я бы помогла тебе.
КРИСТИНА: Скучно это…
ЛИЗА: Скучно, да. Но ты всегда сможешь оставить эту работу. Пойми, война набирает обороты. Нам с каждым днём доставляют всё больше раненых. Нам важны каждые руки. А в тех городах, что сейчас на передовой, медиков почти не осталось. Они бегут оттуда. В ближайшее время я поеду туда с грузом медикаментов…
КРИСТИНА: Не боитесь?
ЛИЗА: Боюсь. Но так надо. Люди гибнут. И людям нужна наша помощь.
КРИСТИНА: Странно… Оказывается, вы умеете убеждать, настаивать…
ЛИЗА: Зависит от ситуации.
КРИСТИНА: В другое время вы бы меня не убедили. Но после всего, что я видела и слышала за последние недели… Я согласна.
ЛИЗА (пожимая руку Кристины): Вот и славно!
За сценой слышен голос Эдуарда: «Аня! Аня!»
ЛИЗА: Кажется, что-то случилось…


Сцена 5.

Комната Анны и Эдуарда. Анна расчёсывает волосы перед зеркалом. Эдуард входит и плотно затворяет дверь.

ЭДУАРД: Где дети?
АННА: Ушли гулять с Настей и Андрюшей.
ЭДУАРД: Весьма кстати!
АННА: Что-то случилось!
ЭДУАРД: Случилось! Из-за фанатиков рушатся все планы!
АННА (оборачиваясь к мужу): О чём ты?
ЭДУАРД: О том, что из-за того, что в дело вмешались такие ненормальные, как ваш друг семьи, война набирает обороты, и мы уже ни о чём не можем договориться! Потому что фанатикам на наши договоры начхать!
АННА: Разве на той стороне нет фанатиков?
ЭДУАРД: И на той! И на этой! И в итоге полный ералаш… Мы же даже сплавили в Киев нашего местного буяна, чтобы не мешался… Так теперь он на свободе! Выменяли его на каких-то украинских идиотов с большими звёздами, умудрившихся вляпаться в плен к безоружным мужикам!
АННА: Я не понимаю… Что значит «сплавили в Киев»?
ЭДУАРД (садясь на кровать): Тебе и не нужно понимать! Политика требует холодного расчёта, а не скачек с шашкой наголо! А что теперь?!
АННА: Разве Россия нам не поможет?
ЭДУАРД: На кой ляд России приобретение в виде гиппер-Чечни?! России нужен был договор! Понимаешь? Умные люди на разных уровнях проводили консультации, чтобы всё по-умному поделить… В смысле я хотел сказать урегулировать конфликт! Так нет же! Буянам подавай совесть! Подавай справедливость! Мы живём в мире, где правят финансы, и именно на этом уровне должно всё решаться без вмешательства толп и их контуженных идеалами вождей!
АННА: Кажется, ты куда больший циник, чем мой брат…
ЭДУАРД: Твой брат не циник, а неудачник и лентяй, единственное удовольствие которого вечно говорить поперёк и жалить всех своим поганым языком!
АННА: Я попросила бы тебя! Всё-таки речь о моём брате!
ЭДУАРД: Брате! Свате! Какая, чёрт возьми, разница?! Короче. Я вместе с несколькими коллегами должен на время отбыть в Москву для консультаций.
АННА: А я? А дети?
ЭДУАРД: Аня, что за вопрос? Я же сказал, что уезжаю по делам. И вернусь сразу, как их улажу! А там будем решать, куда грести…
АННА: Ты на Тальберга похож…
ЭДУАРД: Кто это?
АННА: Персонаж «Дней Турбиных»…
ЭДУАРД: К чёрту литературу! (откидываясь на кровать) Всегда, с самого детства ненавидел фанатиков и идеалистов… Самые опасные люди. Любое дело могут испортить! Ведь всё так хорошо складывалось… А теперь сколько сил понадобится, чтобы вернуть всё на круги своя! (поднимается) Короче. Уложи мои вещи. А я пойду выпью чего-нибудь…
АННА: Ты что же, уезжаешь прямо сейчас?!
ЭДУАРД: Я не хочу, чтобы твои родные выражались при мне на мой счёт. Они ведь непременно истолкуют мой отъезд превратно!
АННА: А как я его истолкую, тебя не волнует?
ЭДУАРД: А как ты можешь его истолковать? Я уезжаю в командировку! Не первый раз! На твоём счету остаётся круглая сумма, наличность также остаётся тебе.
АННА: Тебе кажется нормальным всё измерять в деньгах?
ЭДУАРД: Такое время, Аня. И не нужно на меня так смотреть! Я не из тех людей, которые бросают своих детей, ты должна бы это знать. Я вернусь, как только смогу. В крайнем случае вызову в Москву вас. Давай же, собери мой чемодан.
Эдуард уходит.
АННА (с досадой швыряя в угол расчёску): Подлец… Какой подлец… Если бы не дети… Но теперь поздно, поздно. Для всего поздно. Неужели всё, действительно, могло быть иначе, и я сама исковеркала себе жизнь? Нет-нет, ничего не могло быть иначе. А значит, надо собирать чемодан…


Сцена 6.

Передовая. Кабинет Алексея. Алексей стоит у стола, склонившись над картой. Рядом – три ополченца – командира подразделений. В углу на стуле сидит Лиза.

АЛЕКСЕЙ: Вот этот пункт держать, во что бы то ни стало. Ясно? Во что бы то ни стало! Если они его займут, то мы окажемся в полном окружении. Постарайтесь также держать мост… Олег, задача ясна?
1-Й КОМАНДИР: Так точно!
АЛЕКСЕЙ: И в чём твоя главная задача?
1-Й КОМАНДИР: Держать мост любой ценой!
АЛЕКСЕЙ: Ответ неверен. Твоя главная задача сохранить жизни своих бойцов и по возможности свою. А лишь затем – мост. Ваши жизни, жизни личного состава – вот, главная ценность! Поэтому когда укры идут на блокпосты, не надо кидаться грудью на амбразуру! Уходите в укрытия. В город они всё равно лезть не рискнут. Ну сожгут блокпост, ну, сделают на фоне него победное сэлфи… Да и уйдут с тем! Камни и железо – ничто. Они восстановимы. А вот, жизни бойцов – всё. Берегите их. Приказ всем ясен?
КОМАНДИРЫ (хором): Так точно!
АЛЕКСЕЙ: Свободны.
Командиры уходят.
ЛИЗА: Надо же… Ты прямо настоящий генерал…
АЛЕКСЕЙ: Ага, без армии…
ЛИЗА: Тебе нужно было в военные идти…
АЛЕКСЕЙ: В украинскую армию? Под начало разных сукиных сынов, на которых я досыта насмотрелся за время «срочки»? Нет уж, благодарю. Воевать за правое дело – это одно, а шаркать по паркетам – тошно. Но ты права… Впервые чувствую себя на своём месте. Не знаю только, надолго ли…
ЛИЗА: Я слышала об окружении…
АЛЕКСЕЙ: Окружение, да… Но хуже другое. Хуже то, что за всё время, что мы здесь отбиваемся на все стороны света, ни одна сволочь не оказала нам помощи. Зато шлют временами исключительной ценности указания и советы, которые мы, конечно, используем по назначению. В центрах сидит сволочь. Которой наша борьба глубоко до… лампочки! А мы, как зуб в носу… По-хорошему, все эти милейшие политики вроде твоего свояка должны висеть на одном суку с их киевскими коллегами. В сущности, они занимаются одним делом. Предательством народа!
ЛИЗА: Ты, как всегда, категоричен.
АЛЕКСЕЙ: Но я прав. Беда в том, что, пока мы здесь истекаем кровью, они узурпируют власть и продают нас за нашей спиной. А мы не можем им препятствовать, потому что это означало бы войну на два фронта!
ЛИЗА: Эдуард уехал в Москву для каких-то консультаций…
АЛЕКСЕЙ: Сбежал, значит. Умный человек! Хорошо бы они все сбежали и больше не показывались здесь… Они и не имеют права возвращаться! Потому что, если говорить о мужчинах, право жить в отвоёванной стране имеют только те, кто проливал за неё кровь! Остальные могут искать себе другую… Где можно вдоволь жрать и совокупляться… А мы их назад не примем… (пауза) Если конечно, останемся живы. И они это знают. Поэтому очень не хотят, чтобы мы выжили. Но мы выживем! И заставим считаться с собой!
ЛИЗА: Всё, действительно, так плохо?
АЛЕКСЕЙ (нервно): Нет, всё ещё хуже… Знаешь, здесь все верили в то, что Россия поможет. С какой радостью везде вывешивали российские флаги! А теперь… А теперь начинают проклинать. Потому что когда здесь каждый день хоронят убитых женщин, стариков и детей, Москва отмечает очередной праздник, Москва веселится, Москва проводит парады… Парады! На кой чёрт это бряцание оружием, если оно не защищает русских людей?! Государство, которое отказывается защищать свой народ, это уже не государство, потому что защита своего народа и каждого своего человека является его главной задачей. Защищать народ, а не продавать газ и нефть! Москва обещала защиту, Москва прогуляла свои танки до границы… А потом увела их, сказав что учения закончены. А мы остались. Под «градами», «смерчами» и «ураганами» с древними «калашами» и рпг… Стыдно людям в глаза смотреть, Лиза.
ЛИЗА: Чего же стыдится тебе?
АЛЕКСЕЙ: Твари долбят беззащитный «мирняк». Мы, ополчение, встали на его защиту. А в итоге не можем защитить! Да, мы не виноваты, что оказались с голыми руками против танков и артиллерии. Но разве родным убитых от этого легче?
ЛИЗА: Что же будет теперь?
АЛЕКСЕЙ: Борьба до победного конца, что же ещё. И до тыловых крыс мы ещё доберёмся…
ЛИЗА: Я бы хотела остаться здесь. Я знаю, что в городе почти не осталось врачей, а я…
АЛЕКСЕЙ (резко): Нет!
ЛИЗА: Почему «нет»?
АЛЕКСЕЙ: Потому что – нет! Я очень благодарен тебе, что ты прорвалась сюда. За то, что привезла медикаменты – они нам необходимы. Но теперь ты уедешь, пока мышеловка ещё не захлопнулась. (поднимает руку, предупреждая возражения) Уедешь вместе с ранеными, которых необходимо вывезти из города. Их жизни будут в твоих руках. И всё! Это не обсуждается. Здесь война, и мои приказы обсуждению не подлежат. Всё ясно?
ЛИЗА (с печальной усмешкой): Так точно…
АЛЕКСЕЙ: За сына не волнуйся. Обещаю тебе его вернуть живым. Парень настоящий герой!
ЛИЗА: Спасибо, Алёша, я рада это слышать. Но не обещай ничего. Наши жизни в руках Божьих. А то, как ты бережёшь своих солдат, я знаю. Береги и себя, как их. (поднимается) А теперь я пойду. Прослежу за погрузкой раненых.
АЛЕКСЕЙ (подходя к ней и пожимая её руки): И тебе спасибо, Лиза. Я не прощаюсь, мы ещё увидимся сегодня. Я приду проводить наших бойцов и тебя.
Лиза уходит.
Алексей возвращается к столу и опускается во вращающееся кресло.
АЛЕКСЕЙ: Ещё хуже… (прикрыв глаза) Гораздо хуже… Чёртова «бутылка»… Ну, ничего-ничего, и из «бутылки» выберемся безо всяких Алладинов… И тогда поквитаемся с вами, господа тыловые «стратеги»… Всех бы вас собрать да сюда в подвалы… Чтобы вы в них, под обстрелами, без воды и еды рассуждали бы о «большой политике»… Но что же будет с людьми? Как быть с ними…
Алексей поднимается и ходит по кабинету.
АЛЕКСЕЙ (полупроговаривая, полунапевая сквозь зубы): Вы не встречайте нас весело,
Мы не с победою прибыли.
Не говорите нам песнями,
Из нас бойцов сколько выбыло.
Ветки ива развесила,
Все равно нам не весело,
Нынче рано проснулась земля.
Только не предавай меня.
Родина, не предавай меня!

Наша жизнь, как на лезвии.
В горле стоим кому-то мы.
Землю пахать полезнее,
Но надо стрелять, хоть и муторно.
Сколько там наворочено?!
Не прикроешься строчками.
И опять нас во всем винят.
Только не предавай меня.
Родина, не предавай меня!

Вот и звоны плывут колокольные
Над полями, березами грустными.
Почему мы не птицы вольные?
Разве наша вина, что мы русские?!
Ты нас досыта кормила сказками,
Не сыны тебе ближе, а пасынки.
Из огня идем в полымя.
Только не предавай меня.
Родина, не придавай меня!

Вы все хотели жить смолоду.
Вы все хотели быть вечными.
И вот войной перемолоты,
А в церквах стали свечками.
Вот так и живем походами
Под небесными сводами.
Без тебя не прожить ни дня.
Только не предавай меня.
Родина, не предавай меня![1]



                 Акт 3.
                Сцена 1.
 

Дом Лохвицких. Гостиная. Пол усыпан кусками штукатурки и стекла. Возле раскрытого настежь книжного шкафа валяются книги. Возле него на стремянке стоит Лёня и расставляет книги, подаваемые ему Виктором Викентьевичем. Лиза и Кристина метут пол. Анна сидит на диване, закутавшись в дорогую шаль и глядя перед собой невидящим взором.

АННА: Мой муж подлец…
ЛЕОНИД: Чрезвычайное открытие! Как ты догадалась?
АННА: Заткнись… Ты немногим лучше его.
ЛЕОНИД: Клевета! В отличие от него я честно ежедневно подвергаюсь угрозе нелепой смерти под очередным обстрелом.
КРИСТИНА: Шли бы в ополчение. Может, она не столь нелепой была бы.
ЛЕОНИД (театрально кланяясь с лестницы): Спасибо тебе, добрая душа!
ВИКТОР ВИКЕНТЬЕВИЧ: Вы можете вести себя достойно? Армия отступила, мы теперь на передовой. Нас, действительно, во всякий день могут стереть с лица земли! А вы всё грызёте друг друга…
ЛЕОНИД: Надо ж хоть чем-то отвлечься!
ВИКТОР ВИКЕНТЬЕВИЧ: Прекрати!
ЛИЗА: Стёкла нужно будет новые ставить…
ЛЕОНИД: Думаешь, стоит? Опять вышибут.
ЛИЗА: А ты считаешь, надо жить с окнами заколоченными досками?
ЛЕОНИД: Я считаю, что нужно что-нибудь изобрести, чтобы защитить новые стёкла.
ЛИЗА: Есть идеи?
ЛЕОНИД: Есть. Не забывай, я всё-таки кое-чему учился и кое-что в вопросах строительства и тому подобного понимаю.
ЛИЗА: Ну, что ж, сделай одолжение, займись этим!
ЛЕОНИД: Займусь, займусь…
ЛИЗА: Который теперь час?
ВИКТОР ВИКЕНТЬЕВИЧ: Полдень.
ЛИЗА: Господи Боже, в два гуманитарку привезут, нужно успеть получить…
АННА (воздевая руки): Гу-ма-ни-тарка… Этот подлец оставил мне карточку и денежный счёт… А они заблокировали все счета! И эту карточку можно теперь спокойно выбросить на помойку. Наличные кончились…
ЛЕОНИД (раскрыв очередную поданную книгу): «Не дай Бог проснуться в Москве в 18-м году!» Цветаева!
АННА: Не дай Бог проснуться на Донбассе в 14-м… Да и в 15-м лучше не станет… Как я его ненавижу. Он ещё смеет звонить и успокаивать… Убила бы собственными руками.
ЛЕОНИД: Он прислал тебе помощь и деньги по своим каналам!
АННА: Низкий ему за это поклон! (поднимается и ходит взад-вперёд) Что я здесь делаю? Зачем я здесь?
ЛЕОНИД: Я тоже не понимаю, зачем ты здесь, когда дети у Насти и не смогут вернуться раньше завтрашнего дня, когда я приведу в порядок наши окна.
АННА: Действительно, лучше я уйду к ним! По крайней мере, у Насти никто не упражняется в остроумии.
Анна уходит.
ЛИЗА: Зря ты разозлил её. Ей и так плохо.
ЛЕОНИД: Серьёзно? А кому-то здесь хорошо?
ЛИЗА: Это не повод делать хуже тому, кто рядом.
ЛЕОНИД: Всегда добрая и за всех заступающаяся Лиза! (ставит последнюю книгу и спускается с лестницы) Если они сожгут библиотеку, это будет катастрофа!
КРИСТИНА: А если они сожгут дом, это не будет катастрофой?
ЛЕОНИД (потрепав по щеке Кристину, дёрнувшуюся в сторону): Кажется, вирус остроумия поразил не только меня.
ЛИЗА: Это нервное, говорю тебе, как врач… Боже, ведь пора идти за гуманитаркой!
ЛЕОНИД: Я сам схожу. Заодно поищу, кто бы нам помог со стёклами.
ЛИЗА: Спасибо.
Леонид уходит. Виктор Викентьевич закрывает разбитый шкаф и тяжёло опускается в кресло-качалку.
ВИКТОР ВИКЕНТЬЕВИЧ: Столько лет я изучал события Гражданской войны и никак не мог подумать, что доживу до того, чтобы на своей шкуре испытать всё то, о чём читал и писал. Да, это катастрофа… Моя – Бог с ней. Я прожил жизнь… Но это катастрофа всего народа, России. Интересно, многие ли понимают это.
КРИСТИНА (возясь у телевизора): Ящик накрылся…
ВИКТОР ВИКЕНТЬЕВИЧ: Тем лучше. По крайней мере, не увидим больше лоснящейся физиономии моего зятя и ему подобных горлопанов, что кочуют с канала на канал и несут первосортную ахинею. Их похабное перемирие уже стоило нам уйму жертв и стратегический проигрыш. Но им мало! Они всё ещё думают что можно всё вернуть назад и мирно заниматься распилом. А нельзя! Между западом и востоком отныне преграда куда более страшная, чем изобретаемые ими стены – кровь… Целая река крови, которая с каждым днём становится всё шире и глубже. Для того чтобы преодолеть её понадобятся десятилетия, а то и века. А они говорят о мире… Мир достигается лишь победой одной из сторон и капитуляцией другой. И сейчас они под видом мира пытаются провести капитуляцию… Нашу… Навроде Брестского «мира». Вот, только даже если это им удастся, кровь опять потребует крови, и война разгорится вновь.
ЛИЗА: Если никто не против, я пойду вздремну. У меня сегодня ночная смена.
ВИКТОР ВИКЕНТЬЕВИЧ: Иди в мою комнату – там уцелели стёкла.
Лиза целует отца и уходит.
КРИСТИНА: Вам бы тоже не следовало сидеть здесь. Такой сквозняк…
ВИКТОР ВИКЕНТЬЕВИЧ: Сквозняк, да… Но это не страшно. Сейчас многое из того, что казалось страшным прежде, перестало быть таковым. Жизнь изменилась, и наша психология приспосабливается к этим переменам. Подай-ка мне книгу, что цитировал Лёня.
Кристина подаёт ему том Цветаевой.
ВИКТОР ВИКЕНТЬЕВИЧ: Нет, оставь себе. Прочти. Это как раз об этом… О выживании в условиях, в которых по мирным обывательским понятиям невозможно выжить.
Кристина покорно берёт книгу и уходит.
КРИСТИНА (шёпотом): Опять «прочти»! Только это и слышишь всю дорогу… Можно подумать, у меня есть время.


Сцена 2.

Госпиталь. Лиза сидит у постели раненого.

РАНЕНЫЙ: Лучше бы насмерть убило… Просил же добить… Пожалели, в госпиталь повезли…
ЛИЗА: Напрасно вы так. Очень много боли на свете, но всякая раньше или позже проходит, кроме разве что душевной. Вы нужны вашей жене, вашей семьей…
РАНЕНЫЙ: Не говорите о жене, Елизавета Викторовна. Именно ради неё лучше бы было, чтобы меня убило. Она молодая, она бы снова вышла замуж! А теперь? Зачем ей безрукий калека, который ничего не может?!
ЛИЗА: Мне кажется, что это ей решать. Она вас любит. А вы говорите, что для неё было бы лучше, чтобы вас не было… Уверена, её бы очень возмутили такие слова.
РАНЕНЫЙ: Её и возмутили… Но это сейчас. Сейчас она полна самопожертвования, ей меня жаль. Пройдёт время, и она поймёт, что невыносимо жить с инвалидом. Это же не жизнь! Жизнь сиделки без всякой надежды… У вас есть муж, Елизавета Викторовна?
ЛИЗА: Нет… Но есть человек, которого я люблю уже много лет. И я вам могу сказать, что я бы была с ним всегда. И самым страшным для меня было бы, если бы его не стало.
РАНЕНЫЙ: А для него было бы страшно остаться немощным калекой на шее любимой женщины.
ЛИЗА: Я не спорю, ваше положение очень тяжёлое. Но вспомните Отечественную войну. Юная девушка Зина Туснолобова осталась без обеих рук и ног. Что может быть ужаснее? Но она выжила. Её жених остался с нею. Они поженились, произвели на свет и вырастили двух замечательных детей. Она работала на радио и… несмотря ни на что была счастлива! Потому что была любима и любила сама. А Василий Петров? Человек без обеих рук добился возвращения на фронт! Мы знаем только подвиг Маресьева, а ведь сколько их было – таких героев. Кстати, Петров жил в Киеве. Там и похоронен. Киевские власти выбросили на улицу все его вещи и сделали там музей Голды Мейер…
РАНЕНЫЙ: Что ж, он недавно умер?
ЛИЗА: Да нет, это ещё при Кучме было.
РАНЕНЫЙ: Вот, сволота…
ЛИЗА: Поймите, никогда нельзя отчаиваться. Жизнь очень жестока. Но мы должны уметь держать удар. Бороться. Особенно, когда есть ради кого. Вы должны ради вашей жены бороться. Один боец потерял в Чечне руку и обе ноги. И что же? Женат, растит троих детей, работает инструктором в одном из силовых ведомств. А ведь стоило ему отчаяться, и всё! И он бы пропал, и жена бы его осталась несчастна.
РАНЕНЫЙ: Хорошо вы говорите, Елизавета Викторовна… Умеете вы всегда слово найти…
ЛИЗА: Завтра придёт ваша жена. Постарайтесь не огорчать её. Ей очень-очень тяжело сейчас. И станет гораздо легче, если вместо отчаявшегося, зовущего смерть мужа она увидит мужа, готового бороться за своё и её счастье. А теперь спите. Обезболивающие должны уже действовать, и час очень поздний.
РАНЕНЫЙ: Спасибо, доктор. Доброй вам ночи.
ЛИЗА: И вам.
Лиза уходит.


Сцена 3.

Кабинет Лизы. За её столом над книгой сидит Кристина.

ЛИЗА: Что читаешь?
КРИСТИНА: Цветаеву… Ваш отец велел прочесть.
ЛИЗА: И ты послушалась?
КРИСТИНА: Да не спалось… Вот, решила полистать. Мне стихи её в школе нравились про любовь.
ЛИЗА: А это?
КРИСТИНА (читает): «А еще знаете, другое удовольствие: ночью проснулся — разговор. Черт этот — еще с каким-то. Крестьяне поезд взорвать хотят, слежка идет… Три деревни точно… Ну и гнездо, Марина Ивановна! Да ведь это ж — Хитровка! Я волосы на себе рву, что вас здесь с ними одну оставил! Вы же ничего не понимаете: они все будут расстреляны!
Я: — Повешены. У меня даже в книжке записано.
Он: — И не повешены, а расстреляны. Советскими же. Тут ревизии ждут. Левит на Каплана донес, а на Левита — Каплан донес. И вот, кто кого. Такая пойдет разборка! Ведь здесь главный ссыпной пункт — понимаете?»
Вот это – определённо нравится! Что-то напоминает.
ЛИЗА: Нынешнюю Украину. Да-да, очень похоже.
КРИСТИНА: Такие мерзкие все…
ЛИЗА: Было бы время, я и сама бы «Вольный проезд» перечла. Актуально… Однако же, твоё дежурство уже началось.
КРИСТИНА (зевая): Ага. (кладёт книгу и выходит из кабинета)
Лиза садится на её место, кладёт руки на стол и, склонив на них голову, засыпает.


Сцена 4.

То же. Входит Алексей. Подойдя к спящей Лизе, осторожно трогает её за плечо.

ЛИЗА (просыпаясь): Алёша?!
АЛЕКСЕЙ (чуть улыбнувшись): Прости за поздний визит. Проведывал одного из наших бойцов, узнал, что ты сегодня в ночную, и решил повидать. Давно не виделись, Лиза.
ЛИЗА: Отчего же ты не зашёл к нам? Папа был бы так рад тебе!
АЛЕКСЕЙ: Боюсь, кое-кто рад бы мне не был. Да и я не хочу… бередить… Не время.
Алексей садится на стул напротив Лизы.
АЛЕКСЕЙ: Выглядишь уставшей.
ЛИЗА: Есть отчего…
АЛЕКСЕЙ: Да…
ЛИЗА: В нашем дворе сегодня мина взорвалась. У нас окна повылетали…
АЛЕКСЕЙ: Проклятое перемирие! Мы стоим, как привязанные, а они лупят по нам без всякого стеснения! У нас три старика умерли от голода. Я распорядился всем нуждающимся помогать с нашего склада, но он не резиновый! Наши медики лечат «мирняк», потому что обычные врачи уехали… Вчера хоронили мальчонку, убитого при обстреле. Мать нас проклинала… И укров, и нас… Я её понимаю. Честное слово, лучше десять котлов, чем одни такие похороны.
ЛИЗА: Я за эти месяцы кое-что тоже поняла…
АЛЕКСЕЙ: Что же?
ЛИЗА: Самый страшный враг на войне – это не противник, с которым ведёшь бой, не фашизм или иная идеология. Самый страшный враг – смерть. Смерть, которая похищает тех, кто нам дорог, а мы ничего не можем сделать, ничем не можем ей помешать…
АЛЕКСЕЙ: Я бы добавил к этому ещё одного врага. Предательство, которое связывает нам руки. Во времена Чеченских войн была такая хорошая песня:
Если будет приказ назад,
И завертится вспять земля,
Мы своих повернём солдат,
Чтоб увидеть глаза Кремля.
Потому что на свете есть,
Кроме курева и вина,
Офицерская наша честь
И одна за спиной страна!
Наш вопрос простой: дайте дошагать!
Не кричите стой, чтобы снова вспять!
Мы прогнали грусть, смерть потрогали,
Чтоб не рвали Русь орды погани.
Вот, у нас сейчас то же положение. Впору разворачиваться и идти в глаза Кремля смотреть.
ЛИЗА: Что ты хочешь в них увидеть?
АЛЕКСЕЙ: Не знаю… В них и увидеть-то ничего нельзя. Вот, взгляни на тех, кто у нас теперь здесь власть изображает, на тех, кто в московских студиях за нас вещают, узурпируя и подменяя наш голос. У них у всех глаза мутные. Время бессовестных и мутноглазых… За столько месяцев войны мы ничего не смогли изменить даже на территории наших республик. Порядок вещей всё тот же. Воровство, кумовство, бардак и беспредел. Законов нет, народ безмолвствует. А разве за это проливается кровь? Люди, сами люди должны отвергнуть этот порядок. Из всех грехов и преступлений большевиков, одно из самых страшных – это угашение в людях чувства ответственности за себя, за свою семью, за свою землю. Они привыкли, чтобы за них всё решали, и не привыкли решать и действовать сами. А сейчас пришло время действовать самим! Брать устроение жизни в свои руки, не делегируя эту обязанность очередным мутноглазым! Самостоятельно и сообща наводить порядок – действительно народный! И если этого не произойдёт, то вся народность так и останется у нас одной лишь буквой в названиях республик.
ЛИЗА: Я слышала, что у себя ты именно таким устройством и занимаешься. И небезуспешно?
АЛЕКСЕЙ: Не я, мы… Наши люди. Вот, только, кажется, именно за это меня и убьют.
ЛИЗА: Что ты говоришь! Ты же один из лучших командиров! Тебе верят, тебя уважают и любят столько людей!
АЛЕКСЕЙ: Это как раз вторая причина. Лиза, волк не может жить в шакальей стае. Или он порвёт шакалов, или они, навалившись, порвут его. На меня сезон охоты открыт уже давно. Флажки уже расставлены…
ЛИЗА: Но ведь это – безумие!
АЛЕКСЕЙ: А что теперь у нас не безумие? Нет, Лиза, это не безумие. Это, как сказал бы муж твой сестры, здравый смысл и мудрость. От фанатиков надо избавляться, чтобы они не путали карты в играх умных людей. А я только тем и занимаюсь, что путаю их краплёные карты. И буду этим заниматься! (ударяет ладонью по столу) Пока жив.
ЛИЗА: О чём ты говоришь? Если ты знаешь, что за тобой охотятся, ты должен подумать о своей безопасности, о защите!
АЛЕКСЕЙ: В Библии, если не ошибаюсь, сказано, что ни один волос не упадёт с нашей головы, без вышней воли. Своей пули не избежит никто. Но встречать свою пулю должно лицом к лицу. Вне зависимости, с какой стороны она прилетает. Если меня убьют, что ж, значит так тому и быть. Меня они могут убить, могут убить и многих других, но они уже никогда не убьют нашей идеи. Мы дали хороший пример, Лиза. Посеяли доброе семя. И дай срок, оно принесёт плоды. И Новороссия непременно будет! Не республики, а Новороссия! С нами или без нас, она будет! Несмотря на все предательства, она будет! А мы должны исполнить свой долг до конца и только. (пауза) Ладно, оставим это. Не самая отрадная тема для наших редких встреч. Что твоя сестра?
ЛИЗА: Проклинает Эдуарда за то, что оставил её вместе с детьми в этом аду и не спешит забрать к себе в Москву.
АЛЕКСЕЙ: Заберёт, куда он денется… Как Виктор Викентьевич?
ЛИЗА: Держится. Правда, сердце подводит, но он не подаёт виду, крепится.
АЛЕКСЕЙ: Всегда уважал твоего отца. Передавай ему моё самое крепкое рукопожатие. И вот это передай (подаёт Лизе небольшую папку).
ЛИЗА: Что это?
АЛЕКСЕЙ: Материалы к истории конфликта. Я думаю, твоему отцу, как историку, они будут интересны. Может быть, он даже найдёт им должное применение.
ЛИЗА: Я передам. Не хочешь ли чаю? Я сейчас заварю.
АЛЕКСЕЙ: Не стоит. (пауза) А что, Лиза, может, оставим дня на два наши обязанности и махнём в обитель нашего босоного детства? Вы-то бабкину хату давно продали, а наша развалюха там ещё стоит… Давно я там не был. Да и у родителей на могилах… Всё собирался, собирался, а было недосуг…
ЛИЗА: Зачем же ты меня зовёшь? Я ведь лишь «маленькая сестра»…
АЛЕКСЕЙ: Ты – друг, Лиза. Впрочем, прости, если обидел.
ЛИЗА: Что ж тут обидного. Но я в любом случае не могу поехать. Не могу оставить раненых… И дом нужно ремонтировать…
АЛЕКСЕЙ (поднимает руку, останавливая): Не продолжай. Я всё понимаю. Я тоже утром должен быть совсем в другом месте. Просто накатил дух своеволия и ностальгии… (смотрит на часы) Мне уже и пора, кстати. Дорога неблизкая, а встреча у меня важная. Опоздать нельзя.
Алексей поднимается. Лиза встаёт следом.
АЛЕКСЕЙ (крепко обнимая её): Прощай, «маленькая сестра»!
ЛИЗА: Береги себя, Алёша! Ты нам всем очень нужен!
Алексей уходит. Лиза крестит его вслед, бессильно опускается на кушетку и закрывает глаза.


Сцена 5.

То же. Лиза спит на кушетке. Словно в тумане появляется Алексей и две тени.

АЛЕКСЕЙ: Что-то пошло не так! -
Бьётся в виске отчаянно.
Чей это хохот?
ПЕРВАЯ ТЕНЬ: Чудак!
Верить иудам и каинам!
АЛЕКСЕЙ: Бог нам открыл все пути!
Шаг оставался до цели!
ВТОРАЯ ТЕНЬ: Что нам до Бога? Прости!
Цель мы иную имели!
АЛЕКСЕЙ: Что же такая за цель?
Снова - февральское бесиво?!
Глотки продажных емель
Кличут кровавое месиво...
ВТОРАЯ ТЕНЬ: Ваших сердец огнём
Новый пожар раздуем!
Бейся о стену лбом -
Всё-то, дружок, впустую!
ПЕРВАЯ ТЕНЬ: Что замолчал, Дон Кихот?
Лопасти скоростью адской
Крутятся наоборот,
Мир погребая славянский.
ВТОРАЯ ТЕНЬ: Вас мы засыплем золой,
Самых опасных и рьяных,
Свергнем чахоточный строй
Праведным гневом профанов.
ПЕРВАЯ ТЕНЬ: То-то веселье пойдёт!
Ваши наивные бредни,
Ваши мечты, сумасброд -
Наших плевел удобренье.
АЛЕКСЕЙ: План ваш проклятый хитёр!
Только не станем в нём пешками!
ВТОРАЯ ТЕНЬ: Меч твой ещё остёр?
Ну же! Давай! Не мешкай!
АЛЕКСЕЙ: Не затупился меч.
И идеал - не химера.
Будет и русская речь,
Будет и русская вера.
Вам наших мечт не понять,
Как не понять нашей силы.
Будем мы в правде стоять,
Ибо жизнь наша - Россия.
Вы и живые - лишь прах.
Мы и погибшие - живы.
Подлая ваша игра,
Каждая карта фальшива...
Но не пристало играть
Нам за столом с шулерами,
И хоть мала наша рать,
С нами Спасителя знамя.
ПЕРВАЯ ТЕНЬ: Жалкий, наивный чудак!
Ты ничего не сможешь!
Прочен и вечен мрак,
Сотканный ловкой ложью.
Будут слепцы слепцов
В нём поднимать на колья,
Чтобы в конце концов
Той же изведать доли.
Будут друг друга рвать,
Нашей указке внемля.
Мы же, придя усмирять,
Вашу разделим землю.
Наша верна игра!
Стой и смотри, безумный!
- Праздновать прежде утра
Рано триумф подлунный!
АЛЕКСЕЙ (отступая от надвигающихся теней): Бред ли горячечный, сон...
Стая чиширский усмешек...
Что-то мычит в унисон
Стадо услужливых пешек...
Боже, какой-то мрак!
Вновь погребальные звоны!
Что-то пошло не так! -
Бьётся в виске исступлённо.
Дьявольский пир гудит -
Горькое наше похмелье.
Нежить костями хрустит
Тех, что вчера отпели.
Господи, научи!
Не промедли с ответом!
В этой безумной ночи
Путь укажи к рассвету!


Сцена 6.

То же. Лиза одна спит на кушетке. Входит Леонид.

ЛЕОНИД (тряся её за плечо): Лиза, проснись. Дурные вести!
ЛИЗА (резко садясь): Что-то с Алёшей?!
ЛЕОНИД: Как ты узнала?
ЛИЗА: Сон… Я видела сон… Его убили, да?! Ну же, говори! Убили?!
ЛЕОНИД: Убили, Лиза… Расстреляли на дороге отсюда. Засада…
ЛИЗА (сдавливая руками голову): Это я виновата!
ЛЕОНИД; Причём здесь ты?
ЛИЗА: Он предлагал поехать с ним…Хотел навестить могилу матери…
ЛЕОНИД: А ты?
ЛИЗА: А я подумала, зачем же он меня зовёт, коли я для него так… Просто так… Я же не Аня. Вспомнила зачем-то, как искала встреч с ним, напрашивалась… И не поехала, понимаешь?! Чтобы не обманывать саму себя… А если бы поехала, он был бы жив!
ЛЕОНИД: Его бы просто убили в другой раз. Или вас бы убили вместе.
ЛИЗА: И так было бы лучше…
Леонид садится рядом с сестрой и обнимает её.
ЛЕОНИД: Не говори глупости. А Женька? А отец? А твои раненые? Ты всем нам нужна!
ЛИЗА: Он тоже был нужен нам всем… А теперь его нет. А мы ничего не сделали, чтобы этого не допустить. Смерть снова победила…
ЛЕОНИД: Я тебя не узнаю! Ну, мне безбожнику так говорить простительно. Но ты-то! А как же жизнь вечная, лучшая?
ЛИЗА: Об этом хорошо говорить другим… Алёше сейчас хорошо, я знаю. Но нам – плохо. Наше сиротство в этом мире с каждым днём становится всё страшнее. Аня уже знает?
ЛЕОНИД: Да. Плачет. Но у неё это скоро пройдёт. Люди, слишком любящие себя, обычно легко переживают чужое горе.
ЛИЗА: А ты сам?
ЛЕОНИД (вставая): Сам я, Лиза, уезжаю сегодня. Военкором решил стать. Солдат из меня некудышний, а военкор, пожалуй, получится.
ЛИЗА: Ты же говорил, что не желаешь в этой войне участвовать?
ЛЕОНИД: Беда в том, что в ней уже участвуем мы все, включая грудных младенцев. И вообще… В каждом русском человеке есть место сентиментальности и романтизму, толкающим его на глупейшие поступки. А я всё же русский человек.
ЛИЗА: Опять пытаешься отшутиться?
ЛЕОНИД: Могу и серьёзно ответить. Я не могу дольше смотреть, как за меня гибнут другие. Смерть Алёши стала для меня последней каплей.
ЛИЗА: Я всегда знала, что ты лишь притворяешься циником. Ты сказал отцу?
ЛЕОНИД: Я никому ничего не говорил. Не хочу никаких высоких напутствий, объятий и прочей полагающейся в таких случаях ерунды. Скажешь дома всё сама. И можете вместе предаться рассуждениям о том, какой я на проверку оказался романтик и дурак, как непременно назовёт меня Аня. В моё отсутствие я вам это дозволяю!
ЛИЗА: Сохрани всё-таки толику цинизма, чтобы не лезть на рожон.
ЛЕОНИД (театрально прикладывая руку к сердцу): Торжественно клянусь и обещаю! (потрепав сестру по плечу) До встречи, Лиза! Держись!
Леонид уходит. Лиза затворяет за ним дверь и оседает на пол, прижавшись к стене спиной.
ЛИЗА (стиснув руками голову, дрожащим голосом): Нет, нет, нет… Так не должно было быть… Не должно…
КРИСТИНА (вбегая и тотчас захлопывая за собой дверь): Лиза! Неужели это правда?!
Лиза молча смотрит на Кристину.
КРИСТИНА: Значит, правда… (опускается рядом с Лизой) Не могу поверить… Он же несколько часов назад был здесь… Говорил, шутил… Как же это страшно… А если… Глеб?.. Женька?.. (прижимает руку ко рту) Простите! Глупость сморозила…
Лиза прижимает Кристину к себе. Пауза.
ЛИЗА (дрожащим голосом): Мама, плачешь?.. Плачь, родная.
Брат убит?.. Безусый? Знаю...
Тихий мальчик синеокий
Где-то там... в степях далёких?..
Твой единый?.. Знаю, мама...
Знать, судьба... Россия, мама,
Просит жертв. Нельзя закрыться,
Отвернуть лицо от милой —
Нужно биться; Смело биться
За неё с чужою силой...
Вспомни, мама, — за Россию
Девятнадцать своих вёсен
В разорённую стихию
Брат в бою с улыбкой бросил!..
КРИСТИНА: С ними же ничего не случится, правда?
ЛИЗА: Я не знаю, девочка… Я больше ничего не знаю… Кроме одного, мы не имеем права… думать о том, что… О чём невозможно думать… Не имеем права быть слабыми… Вот, закончится война, тогда отплачемся. Обо всех… А сейчас нельзя, нельзя… (глотает слёзы)
Не забудут павших в битвах
В нашу русскую разруху –
Будут в песнях и молитвах
Славу петь стальному духу...
Имена их в душу навек
Будут врезаны живыми,
Русь их подвиги прославит,
Русь гордиться будет ими...
Плачь от радости, родная;
Плачь от счастья, что наш милый,
Край родной оберегая,
Пал в бою с чужою силой...[2]
ГОЛОС ИЗ-ЗА ДВЕРИ: Елизавета Викторовна! Там Нечипоренко вас зовёт!
ЛИЗА: Иду! Уже иду…



                           Акт 4.
                           Сцена 1.

Передовая. Ополченцы и медики проводят эвакуацию мирных жителей и раненых. Слышны залпы артиллерии. Среди медиков – Лиза и Кристина. Среди ополченцев – Женька.

ЖЕНЬКА (Лизе): Быстрее, мама, быстрее! Слышишь этот гул? Сейчас они опять начнут работать по нам!
КРИСТИНА: Транспорта не хватает. Людей слишком много…
ЛИЗА: Ничего, утромбуемся. Здоровых мужчин не брать. Только женщин, детей, стариков и раненых.
СТАРУХА (сквозь слёзы): Да уж нас не берите. Мы своё отжили. Всё одно помирать. Спасайте детей!
КРИСТИНА: Там у женщин некоторых истерика…
ЛИЗА: Ты сама, главное, не показывай волнение. Мы вывезем всех. И помощь тоже будет оказана всем.
Мимо идут женщины с закутанными в одеяла детьми и немногочисленной поклажей. Несут раненых. Двое ополченцев ведут под руки старика.
ЛИЗА (Кристине): Запомни эту картину, девочка. Когда-нибудь будешь рассказывать детям и внукам о великом исходе… И том, что такое «страшно», и как мало оно соотносится с тем, что кажется таковым людям, этого не видевшим и не пережившим.
Раздаётся грохот.
ОПОЧЕНЕЦ: В укрытие!!! Сейчас накроют!
Люди разбегаются, прячась в наспех вырытых укрытиях.
ЛИЗА: Быстро! Уносите в укрытие раненых! Кристина, быстро уходи!
Ещё один взрыв. Нескольких человек валит с ног. Лиза хватает на руки ребёнка, руки матери которого заняты младенцем, бегом относит его в укрытие, куда прячется и мать.
ЖЕНЬКА (уводя двух стариков): Мама, прячься живо!
ЛИЗА: Сейчас!
БЕЖЕНКА (опустившись на колени): Не могу! Не могу больше! Пусть уже убьёт, наконец!
ЛИЗА (хватая её за руку): Что вы говорите?! Немедленно в укрытие! Как только закончится обстрел, мы уедем! (почти силой уводит беженку в укрытие и возвращается)
Мимо проносят раненого, рядом с которым суетиться Кристина.
ЛИЗА: Кристина, уходи сейчас же!
КРИСТИНА: А вы?!
ЛИЗА: Я должна проконтролировать, чтобы никого не осталось! Иди же!
Кристина убегает вслед за носилками. Лиза видит растерявшуюся старуху.
ЛИЗА: Бабушка, идёмте скорее в укрытие!
Лиза быстро отводит старуху к укрытию и передаёт спешащему навстречу ополченцу.
ОПОЛЧЕНЕЦ: Доктор, идёмте с нами!
ЛИЗА: Сейчас! Только проверю, не осталось ли кого-то ещё…
Ополченец и старуха уходят.
ЛИЗА: Кажется, все…
Лиза оборачивается, чтобы уйти. В этот момент раздаётся взрыв. Лиза вздрагивает и падает на землю.
КРИСТИНА (выбегая из укрытия и бросаясь к ней): Лиза!
ЛИЗА: Уходи, Кристина! Уходи!
Кристина склоняется над ней.
ОПОЛЧЕНЕЦ (также выбираясь из укрытия): Доктор, вы ранены?!
ЛИЗА: Нет… Я… убита… Уходите оба. Вы мне уже не поможете…
ЖЕНЬКА (бросаясь к матери): Мама! (наклоняется к ней, приподнимает её голову) Сейчас, мам, сейчас… Где болит, а? Мам, ты не умирай только! Слышишь?! Мама! Ответь!
ЛИЗА (проводя рукой по лицу): Мой бедный, храбрый мальчик…
КРИСТИНА (сквозь слёзы): Нет! Этого не может быть! Мы отвезём вас в больницу!
ЖЕНЬКА: Тебя вылечат, мама!
ЛИЗА: Оставьте оба… Уходите… Я врач и знаю, что говорю. Надо же как просто всё… Как просто… Когда обстрел закончится, вывезите всех. Непременно, всех! Я обещала, что мы никого не оставим…
ОПОЛЧЕНЕЦ (дрогнувшим голосом): Я сам прослежу за этим. Даю слово.
ЛИЗА (проводит по волосам склонившейся над ней Кристины): Не плачь, девочка. Позаботься о папе и о Женьке. Больше некому теперь… Больше некому…
КРИСТИНА (плача): Я обещаю, Лиза! Я вам обещаю. Я позабочусь… И как только кончится война, поступлю в медицинский… Я сделаю, как вы хотели! Только не умирайте, пожалуйста! Лиза! Лиза!
ЖЕНЬКА: Мама! Нет! Нет! Не смей умирать! Мама! Ты не должна!..
ОПОЛЧЕНЕЦ: Она не слышит вас. Унесём её скорее. Сейчас будет очередная волна…
Женька с криком ударяет кулаками о землю и плачет. Кристина, рыдая, обнимает его за плечи.
КРИСТИНА: Идём, Женечка, идём! Она так хотела! Идём!
Ополченец поднимает Лизу на руки и направляется к укрытию. Женька резко вскакивает, сам берёт мать на руки и, целуя её, уносит. Кристина и ополченец уходят следом.


Сцена 2.

Дом Лохвицких. Гостиная. Коптит печь-буржуйка. Окна закрыты ставнями. На стене – большой портрет Лизы с траурной лентой. Тепло одетый и укрытый пледом Виктор Викентьевич сидит перед ним в своём кресле. Кристина прибирается.

ВИКТОР ВИКЕНТЬЕВИЧ: Сегодня сорок дней. Сорок дней, как её нет… Кажется, это было вчера. Без неё наш дом опустел. Она была его душой, а теперь душу вынули. А мы ведь даже не понимали этого… Мы были слишком заняты, чтобы что-то понимать о тех, кто был рядом, чтобы их услышать. Она одна только и умела слышать всех. Это был её дар - слушать, слышать, понимать…
КРИСТИНА: Она была такая молодая… На похоронах всем казалось, что Женька её брат.
ВИКТОР ВИКЕНТЬВИЧ: Он очень повзрослел, изменился… Дети войны всегда взрослеют быстрее.
Входит Анна.
АННА: У меня прекрасная новость! Через несколько часов приедут друзья Эдуарда, чтобы забрать нас отсюда и вывезти в Россию. Он всё-таки сдержал слово! Мы наконец-то уедем!
ВИКТОР ВИКЕНТЬВИЧ: Я рад за тебя, Аня.
АННА: Только за меня?
ВИКТОР ВИКЕНТЬВИЧ: И за детей разумеется.
АННА: А за себя?
ВИКТОР ВИКЕНТЬВИЧ: Я никуда не поеду.
АННА: То есть как?
ВИКТОР ВИКЕНТЬВИЧ: Я не оставлю свой дом.
АННА: Прошу тебя, папа! Не говори ерунды! Как ты собираешь остаться здесь один? Ведь ты просто погибнешь!
ВИКТОР ВИКЕНТЬВИЧ: Ничего. Тысячи стариков выживают так. В одиночестве. Я не лучше их.
АННА: Выживают? Они умирают, папа! От лишений!
ВИКТОР ВИКЕНТЬВИЧ: И я не лучше их. Со своей земли и из своего дома я не побегу. Здесь я родился. Здесь прожил всю жизнь. Здесь родились все вы. Здесь похоронены мои родители, жена, дочь. И я тоже хочу умереть здесь и быть похороненным с ними рядом.
АННА: Родился! Попочка, когда ты здесь родился, на этом месте была халупа!
ВИКТОР ВИКЕНТЬВИЧ: Да. И я всю жизнь превращал её в дом, где было бы место всем.
АННА: Вместо того, чтобы продать её и купить квартиру в городе!
ВИКТОР ВИКЕНТЬВИЧ: У твоего мужа была квартира в городе. Но почему-то вы оба предпочитали жить здесь.
АННА: Мне было жаль оставлять всех вас…
КРИСТИНА: Бесплатное обслуживание вам было жаль оставлять!
АННА: А ты молчи! Ты здесь никто!
КРИСТИНА: Не здесь! А для тебя и отца! А для Лизы я не была никем!
АННА: Ладно, прости. Не будем ссориться. Нам нужно собирать вещи. Папа…
ВИКТОР ВИКЕНТЬВИЧ: Я всё сказал. Я не покину этот дом.
АННА: Но ведь это не навсегда! Мы вернёмся!
ВИКТОР ВИКЕНТЬВИЧ: Нет, Аня. Если я уеду, то уже не вернусь. Моё место здесь. И я отсюда не двинусь. И, если даст Бог, дождусь здесь и Лёню, и Женю, и тебя… И всех уцелевших.
АННА: Если бы я могла увезти тебя силой…
ВИКТОР ВИКЕНТЬВИЧ: Слава Богу, я пока не столь немощен, чтобы со мной можно было так обойтись.
АННА: Воля твоя… Ты не оставил мне выбора. Но не говори потом, что мы тебя бросили! Кристина, идём собираться. У нас мало времени! Нужно собрать детей…


Сцена
3.

Комната Анны. Кристина и Анна покуют чемоданы. Раздаётся звонок в дверь.

АННА: Неужели это они? Так скоро?
КРИСТИНА: Я открою.
Кристина уходит и через некоторое время возвращается взволнованная.
АННА: Это они?
КРИСТИНА: Нет… Там сообщили, что Леонид пропал…
АННА: То есть как это пропал?
КРИСТИНА: Машина свернула не туда, напоролась на укропский блокпост. Кажется, он попал в плен…
АННА: Боже… Как невовремя! Папа!
Кристина зажимает Анне рот.
КРИСТИНА: Вы с ума сошли? У деда и так сердце больное! Он ничего не должен знать!
АННА: Может, ты и права… Будем надеяться, что всё обойдётся. Из плена ведь возвращаются.
Снова звонят в дверь.
АННА: Ну уж это точно они! Иди открой, а я одену детей! Слава Богу! Слава Богу! Конец кошмару! Завтра я буду в Москве и забуду всё это, как страшный сон!
Кристина уходит.


Сцена 3.

Гостиная. Виктор Викентьевич сидит в своём кресле.

ВИКТОР ВИКЕНТЬВИЧ: Вот, и дожили… Если бы кто-нибудь сказал мне, что свои последние дни я проведу в положении одинокого всеми оставленного старика, я бы не поверил. Теперь со мной остались лишь тени. Тени тех, кого я любил. И кто, я знаю, где-то там любит меня. Не самое плохое общество. А ещё мои книги… И эти стены… Мои дети не знают значения слова «Дом». Я не сумел научить их этому. Внуки – тем более. Они не знают, что у дома есть душа. Может быть, Лиза знала или догадывалась. Только она. Наверное, я всё же заслужил своё одиночество. Я был слишком отстранён от всех, кому был нужен. Я любил мою жену, но, когда она умирала, избегал лишний раз видеть её. Все считали это моей жестокостью, эгоизмом. А мне было страшно… Страшно видеть, как она уходит. И хотелось, чтобы в памяти моей она оставалась ещё живой, ещё полной сил… Эгоизм, трусость… И гордость. Меня всегда хватало на долгие мудрые наставления, но не хватало на малость – на то, чтобы сказать, что люблю их. Аню, Лёню, Лизу… Они тоже выросли такими – слишком гордыми, чтобы сказать такие простые слова. Все кроме Лизы. Она любила всех. И не стыдилась этого. Что ж, за всё надо платить… И, вот, на исходе дней я окружён тенями. Всё верно. Всё так и должно быть.
КРИСТИНА (выходя из темноты): Может быть, вы разрешите мне рассеять общество теней своим присутствием?
ВИКТОР ВИКЕНТЬВИЧ (обернувшись): Разве вы не уехали? Я слышал, как отъезжала машина.
КРИСТИНА: Они уехали, а я – нет.
ВИКТОР ВИКЕНТЬВИЧ: Почему ты осталась? Разве ты не хочешь вырваться из этого ада? В Москве у меня была бы совсем другая жизнь!
КРИСТИНА: В которой я вновь стала бы никем… Нет уж, довольно. Довольно я была никем. Лишь в этот год я стала собой, и я не хочу возвращаться назад. Моему отцу я не нужна. А здесь… Я нужна в больнице, где почти не осталось медиков, но всё ещё так много больных. И… мне кажется, я нужна вам…
Пауза.
Виктор Викентьевич манит Кристину рукой. Та подходит и опускается на пол возле его кресла.
ВИКТОР ВИКЕНТЬВИЧ: Ты никогда не слышала от меня ни одного доброго слова.
КРИСТИНА: Меня это всегда очень обижало. Но и от меня никто не слышал здесь ничего, кроме злых и язвительных выпадов, пререканий…
ВИКТОР ВИКЕНТЬВИЧ: В тебе говорила обида. Справедливая. В твои годы это естественно и простительно. А в мои нужно было быть мудрее и внимательнее к живым людям. А я был внимателен к теням нашего прошлого, коим посвящал больше времени, чем собственным детям. Прости, я не сознавал, что причиняю тебе боль.
КРИСТИНА: Знаете, о чём я часто мечтала?
ВИКТОР ВИКЕНТЬВИЧ: О чём же?
КРИСТИНА: Я мечтала, чтобы у меня был дед… Своего отца я не люблю, как и он меня. И, вот, я думала, что, если бы мой дед был жив, то наверняка бы уж он-то любил меня! И понимал… И я бы приходила к нему со всеми моими бедами, радостями, вопросами, всё бы рассказывала. А он – понимал…
ВИКТОР ВИКЕНТЬВИЧ: С некоторых пор ты напоминаешь мне Лизу.
КРИСТИНА: Я кое-что обещала ей перед смертью…
ВИКТОР ВИКЕНТЬВИЧ: Ты была с ней в самые тяжёлые для неё дни, до последней минуты. В отличие от Ани она привязалась к тебе, как к дочери. Я буду рад заменить тебе деда, хотя и не могу обещать, что это будет дед твоей детской мечты. (гладит Кристину по голове) Ничего-ничего. Скоро весна, станет легче. А там, глядишь, Лёня вернётся… И Женя…
КРИСТИНА: Только Лиза уже не вернётся…
ВИКТОР ВИКЕНТЬВИЧ: «Не будем говорить «их нет», но с благодарностию «были»». Так Жуковский писал.
КРИСТИНА: У меня так не выходит… У меня всё затмевает «их нет»…
ВИКТОР ВИКЕНТЬВИЧ: Я тебя понимаю. Но мы должны быть сильными и учиться в Василия Андреевича…


Сцена 4.

Комнаты Анны. Кристина спит на её кровати. Раздаётся птичий свист. Кристина просыпается и прислушивается. Свист раздаётся вновь. Кристина, полностью одета, вскакивает, отбросив одеяло, и спешно открывает окно.

КРИСТИНА: Глеб!
В окне появляется Глеб и с помощь Кристины влезает в комнату.
КРИСТИНА: Тише! Дед спит!
ГЛЕБ: А остальные?
КРИСТИНА: Лиза погибла. Леонид у вас в плену. Женька на фронте. Аня и Эдуард в Москве.
ГЛЕБ: А ты почему не уехала с ними?
КРИСТИНА: Я обещала Лизе перед смертью заботиться о деде. И больницу не могу оставить.
ГЛЕБ: Ты изменилась.
КРИСТИНА: Что ты здесь делаешь?
ГЛЕБ: Не бойся, я теперь человек мирный.
КРИСТИНА: Вот как? Что же с тобой случилось?
ГЛЕБ (садясь на кровать): Долгая история, Мышь… Наш отряд стоял неподалёку от дороги на большую землю. Наша артиллерия по ней регулярно долбила, чтобы никто по ней ни из России, ни в Россию не ездил.
КРИСТИНА: По ней мирные люли от ваших обстрелов бежали!
ГЛЕБ: Да не понимал я тогда ничего! В общем, в тот день опять эту дорогу накрыли. А мы потом подошли посмотреть, что там. А там… Там машина стоит разбитая, а в ней мужик мёртвый, его жена и сын малолетний… Он, видать, просто семью вывозил… Ни оружия при них не было, ничего. А мать ещё успела дочурку лет трёх собой накрыть. Девчушка жива осталась, но раненая. Я её писк из-под тела матери услышал, вытащил. Вот, тут меня переклинило. От глаз её, от её ужаса. И от лица брата её убитого… Так тошно стало, что сказать не могу. Я же, когда о жертвах среди мирных слышал-читал, всё думал – пропаганда колорадская. А тут своими глазами увидел! Мальчонку мёртвого, мать… И девчушка в крови вся на руках у меня пищит. Я себя убийцей почувствовал. Хуже убийцы. Чикатилло каким-то, выродком. В общем, девчушку я с собой взял. А врача при нас нет. Да и командир наш рукой машет: «Всё одно помрёт!» Дождался я ночи. Вижу – совсем плоха моя девчушка. А наши у костра сидят, жрут, пьют. И плевать они хотели! Решил я к вашим идти. Думаю, отдам девчушку, а сам в плен сдамся. По темноте пошёл. А твари эти, представляешь, углядели! И давай мне вслед лупить! Попали… На одну ногу до сих пор припадаю. Ну, свалился я: думаю, всё, конец. А тут с другой стороны ваши огонь открыли – припугнули наших. Так я до ополченских позиций и дополз. «Делайте, - говорю, - со мной, что хотите: только девчушке помогите!» Её сразу в госпиталь повезли. И меня тоже. Лечить стали… Допросили, само собой, но и только. Наши с пленными совсем иначе обходились. В общем, пока я в больнице лежал, много всего передумать успел. Понял, каким козлом был… А ещё понял, что никогда больше не хочу ни в кого стрелять. Ополченцы мне предлагали в их ряды вступить. Да я отказался. Опять же хромой я теперь. К своим мне теперь нельзя – или зашибут, или снова автомат в руки и вперёд. Вот, пришёл сюда… Как дальше быть, не знаю.
КРИСТИНА: Деду тебе пока лучше не показываться. Он тебя преступником считает. А за то, что в ополчение не вступил, объявит дезертиром. Документы есть у тебя?
ГЛЕБ: Есть. Республиканские выдали.
КРИСТИНА: Тогда я попытаюсь найти для тебя место в больнице. У нас ведь тяжёлые больные. А им толком помочь некому. Мужчин-медиков вовсе не осталось, несколько девочек да пара пожилых докторш… А жить можешь в доме своей бабки. Переднюю его часть разворотило, но пара комнат с печкой целы. А хозяева давно уехали.
ГЛЕБ: Спасибо тебе, Мышь! Ты у меня теперь единственный родной человек! (обнимает её)
КРИСТИНА: Я так рада, что ты вернулся! Ты! Прежний! Я все эти месяцы не переставала тебя ждать!
ГЛЕБ: А я рад, что ты дождалась. Хотя… Может быть, лучше было бы, чтобы ты сейчас была в Москве.
КРИСТИНА: Почему?
ГЛЕБ: Потому что там бы ты была в безопасности. А что здесь? То обстрелы, то мародёры разбойничают – наши ли, ваши ли – уже и не разберёшь. Но теперь я тебя охранять буду. Всегда!
Глеб целует Кристину, и они на несколько мгновений замирают в этом поцелуе.


Сцена 5.

Гостиная. Кристина возится у печи. Виктор Викентьевич читает книгу.

ВИКТОР ВИКЕНТЬВИЧ (читает): «Эта ликвидационная эпоха, несмотря на необыкновенность замыслов своих, по существу не была творческой. Она лишь подводила итоги тысячелетней работы человеческого самоутверждения по всем областям жизни, всюду изгоняя Божественный закон и всюду поставляя высшим законом человеческое желание и рассуждение. Народы погружались в бедность и необеспеченность, беспрерывно переходя от полукрепостного состояния к состоянию дикого произвола, в течение которого каждый, смотря по силе и удаче, захватывал себе кусок пожирнее так же легко, как вслед за тем терял его. Такая жизнь раздражала всех тем сильнее, что стремление к чувственным благам наполняло все сердца, составляло главное содержание человеческих пожеланий. Страшные гражданские войны, переходящие часто в международные, довершали общее разорение. Утомленные и разочарованные народы готовы были отдаться кому угодно, лишь бы их вырвали из такой невыносимой жизни». (откладывая книгу) Воистину Тихомиров велик! Предсказал всё в точности! Вот, Кристина, в какую эпоху мы живём! Предапокалиптическую, ликвидационную. И ополчение наше ничто иное, как прообраз того последнего войска Правды, в котором неважны уже будут ни партии, ни кровь, ни даже религиозная принадлежность, а одно только – с Антиподом ты или против него.
КРИСТИНА: Мне казалось, что всё происходящее куда прозаичнее. Всё из-за «бабла» ведь в конечном итоге.
ВИКТОР ВИКЕНТЬВИЧ: Это не в конечном, а как раз в самом поверхностном, видимом. Материальное намертво связано с духовным. Чтобы явился Великий Устроитель, должна быть подготовлена почва. Мир должен быть ввергнут в хаос, а финансы, власть сосредоточены в одних руках. Это и происходит. Одна за другой уничтожаются и ввергаются в кровавое месиво независимые государства. В них даже не пытаются наводить порядок. Такой цели не стоит. А цель превратить эти некогда цветущие края в сплошную зону нестабильности и взять под контроль их богатства. Теперь, наращивая темпы, добираются и до России, используя несчастную Украину лишь в качестве топора…
КРИСТИНА: И что же, неужели ничего нельзя сделать?
ВИКТОР ВИКЕНТЬВИЧ: Это уже судьбы Божии. Нам их знать не дано. Впрочем, мы могли бы остановить, замедлить это наступление, если бы были стойки в правде. А что мы? Рулевые заняты лишь интересами корпораций, своего кошелька. А людям в массе своей важно лишь мирное небо над головой… Донбасс поднимался за свободу и справедливость, за народовластие, совесть. А в итоге позволили оттеснить или убить стоявших в правде и установить те же порядки, против которых боролись. Сделали в сущности то же, что и майданщики, сменившие одного олигарха на другого под лозунги о борьбе с коррупцией. Это ведь не кто-то сделал. Мы сами. Допустили… Смирились… Не нашли в себе сил отстаивать правду… Это естественно, конечно. Потому что люди в массе своей не готовы к подобному стоянию, подвигу, жертве. Они просто хотят жить. Осуждать это невозможно. Но… в этом наша погибель. Подвижников слишком мало. И они сразу оказываются на виду. Они поднимают головы, и уравнительный меч тотчас сносит их…
Раздаётся резкий стук в дверь. Грубый голос снаружи: «Открывайте, или высадим дверь!»
КРИСТИНА: Кто это?
ВИКТОР ВИКЕНТЬВИЧ: Не знаю… Спрячься на чердаке.
КРИСТИНА: Нет, я вас не оставлю.
Стук в дверь становятся всё сильнее.
ВИКТОР ВИКЕНТЬВИЧ: Делай, что говорю. Я открою, иначе они точно высадят дверь.
Кристина уходит. Виктор Викентьевич идёт открывать.


Сцена 6.

То же. Виктор Викентьевич, пятясь, возвращается в гостиную. На него надвигаются двое вооружённых мародёров.

1-Й МАРОДЁР: Старик, ты один? Славно! Не будешь нам мешать, калечить не будем.
2-й мародёр начинает рыскать по дому, переворачивая всё вверх дном и забирая ценное. 1-й мародёр держит под прицелом Виктор Викентьевича.
ВИКТОР ВИКЕНТЬВИЧ: Мерзавцы!
1-Й МАРОДЁР: Что ты там вякнул?! (ударяет его прикладом) Я тебе покажу мерзавцев, старая сволочь!
Виктор Викентьевич падает на пол. 1-й мародёр ударяет его ногой.
1-Й МАРОДЁР: Зашибу, падлюка!
КРИСТИНА (вбегая): Не трогайте его! Он же старый и больной человек!
1-Й МАРОДЁР: И то верно! Зачем нам эту старую заваль трогать, когда тут такая краля? (хватает Кристину и прижимает к себе) Братку, глянь, что тут!
2-Й МАРОДЁР: Удачно зашли. Я вторым на очереди буду!
ВИКТОР ВИКЕНТЬВИЧ (хрипло): Отпустите её!
2-Й МАРОДЁР (ударяя его): Заткнись!
КРИСТИНА: Помогите!
1-Й МАРОДЁР (зажимая ей рот и таща к дивану): Ну-ну, не ерепенься! Что, никогда не пробовала? Ну, так тем лучше! Наm